Побег Отрывок из книги "Испанская сталь"

Дмитрий Тедеев

 

ПОБЕГ

Отрывок из романа «Испанская сталь»

 

Энрике Воронцов

 

- Мойша! Прокыдайся, чухан!

[1]

Ты що, зовсим глухый? Прокыдайся, кажу! От же, вонючка жидовська!

Меня грубо трясут за плечо, стягивают одеяло. Я судорожно вцепляюсь в него, открываю глаза, но враги наготове, в упор, прямо в лицо ударяет режущий свет мощного фонаря. Зажмуриваюсь, ослеплённый. Всё же успеваю угадать склонившуюся ко мне ненавистную рожу. Да и гнусавый голос ни с чьим другим не спутаешь. Павло.

- Отцепись, урод! Чего надо тебе?

- От же, ще и лаеться

[2]

, паскуда! Давно удавки не пробував? Або в вухо захотив?

И новый рывок за одеяло и глумливый смешок. И такие же мерзкие смешки вокруг, в непроглядной для меня темноте спальни. Шестёрок Павла я не вижу, в глазах мелькают цветные огни. Крепко удалось Павлу ослепить меня.

Всё же Павло опасливо отшатывается, когда я яростно вскакиваю и пытаюсь схватить его. Знает, гад, что угрозами, ни удавки, ни ножа, ни шокера меня не остановить, а уж в ухо, если один на один, это ещё посмотрим, кто кому…

Но один на один, на такое Павло никогда не пойдёт. Ни за что. Хоть и старше, и сильнее, и грамоты по какому-то «рукопашу» у него. Вот бы успеть, перед тем, как толпа уродов скрутит и начнёт измываться, хоть фингал ему закатать хороший…

Успею? Ой, вряд ли. Уроды настороже, они сейчас – как свора ротвейлеров, жаждущих горячей крови и команды ”фас”.

Но Павло почему-то не спускает на меня свою свору. Отступает ещё дальше, выставляет перед собой ладонь с растопыренными пальцами и говорит вроде как даже примирительно.

- Ладно, чого ты? Заспокойся. Маша тэбэ клыче

[3]

.

И вновь сдавленные, в кулак смешки вокруг. Что-то явно затеяли, сволочи.

Что же делать? Броситься неожиданно и сразу, слёту – кулаком в рожу? Успею? А ведь успею! Пацаны сейчас, предвкушая какую-то мерзкую забаву, явно ослабили бдительность. Засвечу этому гаду под глазом фингал, а там – будь, что будет…

А что будет? Навалятся, изобьют, опять поизмываются всласть? Нет, не только. Маша… Вожатая. Она всегда за меня заступалась. Пыталась помирить меня со сворой Павла, помочь ”влиться в коллектив”. Глупо, конечно. Но она ведь от чистого сердца. Вот прибежит Маша на шум, а эти твари ей: ”Вот видишь, Мойша твой уже на спящих кидается! Он ненормальный! Павло спал, а он ему!... Смотри, какой синяк напухает! А вдруг он ночью кого табуреткой по голове ударит? Убьёт ведь! Не, мы спать с ним вместе не хотим! Пускай его или домой забирают, или сразу в психушку!”

Выдыхаю зажатый яростью воздух. Ещё раз незаметно глубоко вздыхаю, стараясь успокоиться. Нельзя Машу подставлять. Она и так из-за меня разносы от директрисы лагеря получала.

- Зачем я Маше нужен?

- А я, шо, знаю? Сам у неи спытай

[4]

.

С тяжёлым предчувствием недоброго, даже не с предчувствием, с обречённой уверенностью, всё же иду к выходу из спальни. Прохожу по коридору, тихонько стучусь в дверь вожатской. Подождав, стучу погромче. Слышу возню за дверью, сонный голос Маши: ”Сейчас, одну минуту!” Тут только до меня доходит, что на дворе – глубокая ночь. Что Маша просто не могла меня позвать, тем более через этого урода. Если бы я действительно ей срочно понадобился, она сама вошла бы в нашу спальню и тихо меня разбудила.

Открывается дверь, появляется Маша в наспех наброшенном халате.

- Ой, Эрик! Что-то случилось?

Тёплая ладонь Маши скользит по моей голове, ложится на затылок, притягивает к себе. Мне очень хочется поддаться этому ласковому притяжению, прижаться лбом к Машиному плечу, позволить ей ещё погладить меня по голове. Но я, конечно, отстраняюсь.

- Нет, Маша, ничего не случилось. Пацаны просто поприкалываться решили, иди, говорят, тебя Маша зовёт. Извини, что зря разбудил.

Машин взгляд наполняется тревогой.

- Опять над тобой издеваются?

- Нет, что ты! Никто не издевается, просто прикололись, и всё! Разбудили меня и тебя, а сами уже дрыхнут, гады!

Машина тревога не уходит. Она кладёт руку мне на плечо, и мы медленно подходим к дверям нашей спальни, Маша осторожно приоткрывает дверь, прислушивается.

Невольно прислушиваюсь и я. Всё тихо. Так не бывает тихо в помещении, где действительно спит десяток пацанов. Всегда кто-то ворочается, кто-то что-то бормочет во сне, кто-то сопит или похрапывает. Но из спальни не доносится ни звука, тишина там наэлектризованная, наполненная нетерпеливым ожиданием. Ожиданием лютой потехи. Надо мной.

Но Маша, кажется, немного успокаивается. Уж не знаю, к счастью, или к беде.

Она шире открывает дверь, мы заходим внутрь. Пацаны на койках затаились, даже дышать, кажется, перестали. Банда Павла – в предвкушении, остальные – сжавшись от страха перед отморозками. А может, и от любопытства. Или тайной радости, что жертвой будет не он.

Маша всего этого не понимает. Да и откуда ей? Сама почти девчонка, никакого опыта работы, тем более работы с такими изощрёнными мразями, как Павло. Первая педпрактика. ”Повезло”.

- Спокойной ночи, котёнок! Добрых снов!

Маша обнимает меня и всё-таки прижимает к себе. Она никогда бы такого не сделала, если бы не была уверена, что этого никто из пацанов не заметит.

Всё. Вот теперь – точно всё. Этой Машиной ласки мне уже точно не простят. И сделают всё, чтобы обязательно сжить со света. Хотя… Чего уж там, и так с первого дня изо всех сил сживают, так что ничего не изменилось. И чего я, баран, сам себе пообещал, что выдержу всю трёхнедельную смену, не попрошусь домой. Всего неделя неполная прошла, а впереди ещё больше двух недель.

Хотя, если бы даже не было этого глупого обещания, есть Аркашка, куда бы я от него уехал? Что бы эти мрази тогда с ним сделали? От него отстали только потому, что я твёрдо сказал Павлу, что если хоть пальцем кто из его банды тронет малого, я ночью его, Павла, задушу. Его же удавкой. Насмерть. Я не просто так сказал, я сам тогда верил в свои слова, поверил и Павло. На тихом часу его уроды прижимали меня к кровати, а он долго душил меня удавкой, то затягивая сильнее, то чуть отпуская, ”взбадривал” иногда разрядами электрошокера, вымогал, гад, чтобы я отступился от своей угрозы. Но я каждый раз, как только приходил в чувство, и мне давали возможность говорить, говорил одно и то же: ”Тронешь Аркашку – тебе не жить”.

Потом в спальню вошла Маша, вся толпа уже лежала по койкам и старательно делала вид, что спит. Я, накрывшись простынёй с головой, тихо обливался слезами, но тоже делал вид, что сплю. А потом носил тенниску с поднятым воротником, застёгнутым на все пуговицы, чтобы взрослые не увидели на шее следы от удавки. Мама, если узнает об этом, заберёт сразу, а мне нельзя из лагеря уезжать. Никак нельзя.

Стискиваю зубы, чтобы не разреветься. Маша понимает это по-своему, дескать, по маминой ласке мальчишка соскучился.

- Ложись спать, малыш. Завтра воскресенье, мама, ты говорил, приедет навестить. Спи, и пусть тебе приснится встреча с мамой!

Я торопливо киваю, с ресниц всё-таки срываются капли. Маша напоследок ещё раз проводит ладонью по моим волосам и уходит.

Я долго ещё стою возле двери, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Прислушиваюсь и к тишине, нависшей над спальней. Она уже не такая мёртвая, кто-то теперь действительно вроде спит, не из Павловских шестёрок, правда, но ведь спят же! Возятся с одеялами, причмокивают тихонько, посапывают. Притворяются? Нет! Невозможно так притворяться! Может, на этом – всё? Не навсегда, конечно, хотя бы на эту ночь? Может, из боязни, что моя мама завтра приедет, решили прервать на время свою мерзкую потеху?

Стою, боясь шевельнуться. Накатывается тяжёлая сонливость, отупение. Я ведь эту неделю по-настоящему ни одной ночи не спал. Всё время был на взводе, то и дело просыпался, боясь прозевать очередную пакость. И теперь, чувствую, силы кончились. Шатаясь, бреду к своей кровати, откидываю одеяло…

В самый последний момент меня останавливает и отбрасывает назад волна тошнотворного запаха. Луна, заглянувшая в окна спальни, высвечивает на простыне тёмное пятно отвратительной сырости. Я замираю. Под одеялами начинают раздаваться придушенные глумливые смешки.

Оглушённый ударом, я не сразу врубаюсь в весь трагизм ситуации. Лишь спустя несколько секунд перед глазами начинают вспыхивать яркие картинки. Вот, как только я вышел из спальни, пацаны торопливо собираются вокруг моей кровати, давясь от смеха, справляют малую нужду на простыню, прикрывают одеялом и разбегаются по койкам. Это из прошлого, уже свершившегося. А вот из будущего, это ещё не произошло, но произойдёт обязательно. Топот босых ног по коридору, барабанные удары кулаками в дверь вожатской, истеричные крики. ”Маша, твой Мойша обоссался во сне, а теперь психует, кидается на всех, еле его скрутили! Вызывай скорую, пусть его в психушку увозят!” Из девчачьей спальни высовываются на шум заспанные удивлённые лица. Но даже не это самое страшное. Вот завтра, пока я и Маша будем ”на ковре” у директрисы, к моей маме прямо у входа в лагерь подойдёт кто-нибудь… Скорее всего, Дрын подойдёт, тварь ещё та, а с виду – симпатичный интеллигентный мальчик. И вежливо так спросит: ”Извините, пожалуйста, но почему вы отправили своего сына в лагерь, если у него такой сильный энурез? Извините ещё раз, пожалуйста, но, по-моему, это жестоко. Не только по отношению к нам, вынужденным вдыхать этот… (брезгливо морщит свой носик) …э-э… специфический запах, но и к самому Мойше. Ой, к Энрике. Ведь есть же неразумные дети, они дразнят его, придумывают всякие издевательства…”

Вспышка ослепительного бешенства, словно молния, прошибает меня до пяток. Метнуться к кровати Павла и убить эту тварь. А там – что будет…

Нет. Не выйдет. Не дадут шестёрки, они наготове. Да и сам я не смог бы его убить. Не из-за жалости, какая, к дьяволу, жалость, просто – не умею. А если бы и сумел, от этого было бы только хуже. Действительно психушка для меня, новое горе для мамы. Что же делать?!

Бросаюсь назад, к двери, но поздно, дорогу уже перекрыли. Гады! Перепрыгиваю через Витьку, спящего на ближней к окну кровати, хватаюсь за ручку оконной рамы. Сзади подхлёстывает радостный визг: ”Пацаны, лови Мойшу!” Одним отчаянным рывком распахиваю окно, вскакиваю на подоконник и с ходу, не раздумывая – вниз, со второго этажа. Как Вадик, лучший лагерный паркурист, успел научить, гашу удар о землю группировкой и уходом в кувырок, вскакиваю и лечу дальше, вдоль корпуса. Почти не замедлив бег-полёт, умудряюсь перескочить через довольно высокий забор, бегу ещё отчаяннее, не разбирая дороги, задыхаясь и прислушиваясь к погоне. Погони не слышно. Перехожу на шаг, жадно глотаю воздух, еле переставляю налившиеся свинцом ноги, борюсь с искушением упасть ничком прямо на асфальт. Только теперь замечаю сильную боль в отбитых босых ступнях.

Вместе с болью медленно возвращается способность соображать. Что же дальше делать? Вернуться в лагерь, поднять шум, разбудить начальство, рассказать, какая мразь этот Павло? Нельзя. Не поверят. Никто из пацанов меня не поддержит, даже те, чьи сочувственные беспомощные взгляды я часто ловил на себе. А если даже и поверят, от этого мне будет не легче. В любом случае в спальне после нынешнего происшествия меня вряд ли уже оставят. Запрут где-нибудь и рано утром позвонят маме. Нет, только не это!

Незаметно подхожу к трамвайной линии. Жаль, что ночью ни маршрутки, ни трамваи не ходят. Может, хоть какой случайный ночной прохожий попадётся, попрошу мобильник, номер мамы я наизусть знаю. Главное, чтобы я первый успел с ней поговорить, до того, как её поймает кто-нибудь из лагерных уродов.

Внимательно вглядываюсь в залитую лунным светом длинную улицу. Никого. Спит Пуща-Водица

[5]

. Тишина. Пронизывающий холод. Тоскливая безнадёга.

Вдруг вдалеке появляется свет фары. Трамвай? Откуда? Они же вроде в двенадцать или даже раньше перестают ходить!

Не веря собственному счастью, приплясываю, прогоняя озноб. Становится слышно неторопливое постукивание приближающихся колёс, гул электромотора. Трамвай! Правда, трамвай! Лишь бы остановился, лишь бы пустили внутрь, я ведь в одних трусах.

Изо всех сил унимаю клацанье зубов, расправляю плечи и выпрямляю спину, заставляю себя не ёжиться и выглядеть как ни в чём ни бывало. Подумаешь, делов-то, ночью, в лютый для лета холод, голый и босой пацан на остановке ожидает трамвай, которого быть здесь в это время не может. Обычное дело.

Трамвай останавливается. Двери почему-то долго не открываются, и от ужаса мой живот сводит ледяной судорогой, как будто безжалостная рука мертвеца сжимает внутренности. Но когда я в отчаянии уже готов замолотить по двери кулаками, всё-таки раздаётся долгожданный скрежещущий звук. Путь свободен! Заскакиваю и торопливо сажусь в конце абсолютно пустого вагона, спиной к кабине вожатого. Только бы не началась тягомотина типа ”мальчик, оплати проезд!” Ну чем я его могу оплатить, откуда деньги достану?

Дверь закрывается, трамвай трогается. Механический голос по-украински сообщает, что следующая остановка – вторая линия. Но ни на второй, ни на первой линии мы не останавливаемся, никаких пассажиров, разумеется, на остановках нет.

Трамвай неторопливо вползает в лес. По окнам умиротворённо шелестят листьями ветки деревьев. Как будто зелёные добрые существа пытаются своими ветками-руками погладить, приласкать перепуганного, доведённого до отчаянья одинокого пацана, успокоить его. Я гляжу в заднее окно, как за нами смыкается в длинный тоннель чаща леса и действительно немного успокаиваюсь. Совсем придти в себя не даёт терзающий холод. Я поджимаю колени к груди, изо всех сил обнимаю их, меня трясёт крупной дрожью, зубы стучат так, что кажется, перекрывают громыхание трамвайных колёс. Ничего, я потерплю! Главное – едем. Хорошо бы, если бы до конечной, до Контрактовой площади, от неё до дома уже не так далеко. Но даже если и просто до Киева довезёт, тоже не беда. Подойду к какому-нибудь таксисту, упрошу, чтобы подвёз, а дома мама заплатит…

Незаметно, сквозь тряску на ухабистых, разбитых рельсах и собственную тряску от холода начинает накатывать дремота. Гоню её, знаю, что нельзя засыпать, так сильно замерзая, но веки слипаются сами собой, сил бороться просто больше нет. От слова совсем…

Просыпаюсь от резкого толчка. Трамвай стоит, двери со скрежетом распахиваются. Вокруг по-прежнему лес. Из динамиков раздаётся механический голос:

- Трамвай прибыл на станцию ”Мост”.

Какой ещё ”Мост”? Нет такой станции на маршруте. И почему вдруг перешли на русский язык?

Наверное, какая-то ошибка, не тот голос разини диспетчеры записали. Ладно, не беда. Всё равно сейчас дальше, к Киеву поедем.

Но трамвай стоит как вкопанный, мёртво и беззвучно.

Почему-то откашлявшись, механический голос повторяет:

- Трамвай прибыл на станцию ”Мост”.

И как-то виновато добавляет:

- Просьба пассажирам освободить, пожалуйста, вагон.

Что?! Освободить? Посреди леса?!

Боясь пошевелиться, сижу, вжавшись в спинку кресла. Осторожно оглядываюсь к водительской кабине.

Оттуда выглядывает толстая тётка в мешковатой шерстяной кофте и раздражённо кричит. Странно как-то кричит, какие-то незнакомые интонации, в Киеве я таких не слышал.

- Ну чо сидишь-то? Чо сидишь, варнак? Сказано тебе – слазь, значит – слазь! А он – расселся, ишь, и не хотит слазить! Ездють тут всякие, а мне, чо теперь, ночевать тут? Проход вот ужо закроють, а он – и ухо об ухо не ударить…

Тётка орёт вроде рассерженно, но видно, что сердитость эта напускная, что ей самой не хочется выгонять голого, замёрзшего до посинения пацана в ночной промозглый лес. Не хочется, но почему-то надо.

Понуро встаю и, еле переставляя негнущиеся ноги, с трудом сползаю по трамвайным ступенькам. Тело охватывает такой дикий, безжалостный, совсем не летний холод, что сразу понимаю, в трамвае только что мне было почти жарко.

Трамвай, не закрыв даже дверей, срывается с места и с оглушительным грохотом уносится и исчезает в ночи. Я растерянно озираюсь.

Никакого ”моста” нет и в помине. Глухой лес вокруг. И лес этот - совершенно незнакомый. Просторный, величественный. Огромные сосны могучими мачтами взметнули свои кроны на страшную высоту и еле слышно шумят ими оттуда. Нет таких великанов под Пущей-Водицей!

Опускаю взгляд на рельсы. Одноколейка! Плотно стиснутая по бокам неохватными многовековыми стволами. Но этого же не может быть! Между Киевом и Пущей проложены две трамвайные колеи! Две!

И проводов нет. Ни столбов, ни проводов. Только два старых, насквозь проржавевших трамвайных рельса. Едва виднеющихся в густой траве.

Куда меня завезли? И о каком закрытии ”Перехода” орала тётка-вагоновожатая?

Я холодею ещё больше, я уже понимаю, о каком. И что это за станция ”Мост”, тоже понимаю. Сразу понял ведь, только признаться сам себе не хотел, очень уж жутко

[6]

.

Еле волоча ноги, заставляю себя брести за ушедшим трамваем. И не особо уже удивляюсь, когда за недалёким поворотом колея утыкается в тупик. Дальше – только дремучая, непредставимо древняя лесная чащоба.

Уже не чувствуя холода, бреду, спотыкаясь, наугад. Неизвестно, куда. Только чтобы не стоять, чтобы гнать по жилам застывающую, вязкую кровь. Остановлюсь – и мне конец. Стараюсь не упасть. Упаду – тоже конец, встать уже не смогу. Только бы корень какой под ногу не попал.

Только успел подумать, и корень – вот он, и нога уже делает шаг, не остановить. Судорожным усилием пытаюсь поднять ногу повыше, и это получается! Почти получается… Не хватило самой малости, цепляюсь за корень босыми пальцами. Как столб, валюсь носом вперёд. От удара о землю вспыхивает перед глазами, во рту появляется привкус крови, но никакой боли нет. Зная, что не получится, всё же пытаюсь приподняться.

Удивительно, но тело, которого почти совсем не ощущаю, всё же подчинилось, хоть и неохотно, команде. Мучительно медленно подтягиваю под себя колени, выжимаюсь на дрожащих руках, выпрямляюсь, ухватившись за сосновый ствол, встаю. Шатаясь и чудом удерживаясь на ногах, бреду дальше.

Куда? Зачем? Не знаю. Мысли становятся такими же вялыми и безвольными как окоченевшее тело. Безразлично понимаю, что далеко мне не уйти. Кровь стынет всё сильнее с каждым шагом, двигается всё медленней и неохотней, и вместе с кровью замирает жизнь. Дело, наверное, не только в холоде, что-то я не слышал, чтобы на Украине кто-то замёрз насмерть в разгар лета. Значит – буду, наверное, первым.

Шаг. Ещё шаг. Ещё. Непонятно, почему всё ещё держусь на ногах. И зачем. Как было бы здорово просто лечь, свалиться мешком и закрыть глаза. Я уже умирал, знаю, как это. Это на самом деле не страшно, не очень страшно. Жизнь бывает куда страшнее и противнее. Маму вот только жалко…

Мысли о маме заставляют меня идти дальше. Идти долго, бесконечно долго сквозь бесконечную ночь.

Видимо, в конце концов я заснул прямо на ходу. И не запомнил, как упал и потерял сознание.

 

**********************************************

 

Сколько продолжалось беспамятство, не знаю. Наверное, не очень долго. Потому что, когда оно закончилось, вокруг была такая же лунная ночь, такой же лес. Разбудило меня ощущение тепла. Какого-то необычного, очень ласкового, глубокого, расслабляющего мышцы и успокаивающего душу.

Передо мной горел костёр. Тоже необычный, не груда сучьев, охваченных нещадно дымящим пламенем. Лежали рядом два небольших брёвнышка, а пламени и дыма не было совсем. Было багрово-алое чуть мерцающее свечение, вытекающее из-под брёвен, ровное и надёжное. И такой же ровный и умиротворяющий поток жара. Не обжигающего, а прогревающего тело насквозь, до самых костей.

Я был укрыт от носа до пяток чем-то шерстяным. Шерсть тоже была не совсем обычная. Почти невесомая и совсем не кололась. Ощущение, которое она дарила, не сводилось только лишь к теплу и уюту, оно были гораздо сильнее. Ощущение безопасности, уверенности, что дальше всё будет хорошо.

Я никогда не испытывал такого, и всё же что-то в этом было очень знакомое. Блаженное ощущение шерсти по голому телу… Откуда это? ”Не шерсти, а меха”, - тут же подсказывает услужливая память, и я невольно вздрагиваю, боясь поверить догадке. И понимаю, что лежу не на голой земле, а привалившись спиной к чему-то тёплому и пушистому.

”Когда я умру, я не сгину, как искра во мгле,

Когда я умру, я очнусь на высоком холме,

Там, где не бывает ни горестно, ни одиноко,

Очнусь от того, что большая собака лизнет меня в щеку…”

[7]

Чей-то жаркий шершавый язык тут же и в самом деле облизывает мою щёку. Я поворачиваю голову.

Да, собака. Пушистый серый пёс, похожий на огромного волка. Я лежу, приткнувшись к нему, и огромные клыки-кинжалы белеют совсем близко от моей головы.

”Волк” постучал хвостом по земле и вновь лизнул меня в лицо.

 

- Не бойся, он не укусит.

Вновь вздрагиваю, но не от испуга. Я был почти уверен, что со мной заговорят. Но я ждал услышать голос мужской, с хрипотцой. Голос Волкодава. А этот голос – совсем юный, почти мальчишеский.

Приподнимаюсь на локте, поворачиваюсь и разглядываю говорившего. И невольное разочарование усиливается и становится окончательным. Да, это не Волкодав. И даже не Щенок, единственный уцелевший после гибели деревни Серых Псов. Обычный пацан, на пару-тройку лет постарше меня. В донельзя истрёпанной обыкновенной футболке с истёртой надписью на английском, таких же видавших виды тренировочных штанах и разбитых кроссовках. Он сидит, скрестив ноги, на каком-то мешке, и отблески костра отражаются в его улыбающихся глазах.

- Не бойся, Эрик. Мы с Летуном – твои друзья.

- А я и не боюсь.

За независимым тоном я прячу окончательную растерянность. Летун? Случайность? Или всё-таки совсем неслучайный звоночек из того самого сказочного мира? Мира Волкодава

[8]

? И откуда парень знает моё имя? Почему не говорит, как звать его самого?

Парень как будто прочитал мои мысли.

- Меня зовут Максим. Или Макс, как хочешь. А это – настоящий Летун. Да, тот самый, из Мира Волкодава…

Я невольно перебиваю вопросом.

- А мы где? Разве не там, не в этом Мире?

Макс с явным сожалением отрицательно качает головой.

- Увы, сколько ни пробовал я туда попасть, пока так и не получилось. Даже Летун не может помочь добраться.

Вот так. Загадка за загадкой. Не успеешь с одной хоть чуть-чуть разобраться, на тебя новые сыплются. Но все загадки – потом. Сейчас надо узнавать от этого Макса самое главное, самое срочное.

”Когда я умру, я не сгину, как искра во мгле,

Когда я умру, я очнусь на высоком холме …”

 И я беру быка за рога.

- Я умер?

Макс ничуть не удивляется вопросу, отвечает спокойно и сразу.

- Нет. Это я умер…

Ещё не легче. Но и это – потом. Перебиваю явно собравшегося продолжить рассказ о себе Макса новым вопросом.

- Где мы?

Он опять отвечает сразу и опять непонятно.

- Не знаю.

Увидев мою физиономию, успокаивающе улыбается, подсаживается поближе, кладёт руку на плечо. Отмечаю про себя, что он, несмотря на худобу, страшно силён, знает об этом и слегка опасается своей силы. Плечо моё он сжимает очень уж осторожно, как будто боится раздавить.

- Эрик, об этом мире ты знаешь гораздо больше меня. Мы с Летуном тут – только гости. А ты – хозяин. Потому что существует этот мир благодаря тебе.

- !??

- Да. Сам вспомни, как ты здесь оказался.

Я вспоминаю. Ночной странный трамвай, станция ”Мост”.

- Так мы, что, на Безлюдных Пространствах

[9]

?

Максим на секунду задумывается.

- Не знаю. Наверное, для тебя – да.

- А для тебя?

- Не знаю. Это не совсем Крапивинские Безлюдные Пространства, а такие, какими именно ты их себе представляешь.

Я вдруг понял, что за разговором не заметил, что начало светать. И, спохватившись, испуганно схватил Максима за руку.

- Слушай, Макс, ты знаешь, я ведь из лагеря сбежал. Мне надо маме как-то сообщить, чтобы не волновалась. И чтобы не верила, что ей про меня наговорят.

Максим улыбнулся.

- Не бойся Эрик. Вспомни, что ты читал про Безлюдные Пространства. Время здесь останавливается. Ну, или, в твоём варианте, время остановилось не здесь, а в твоём лагере. В тот момент, когда появился трамвай. И твою маму ещё никто не успел испугать. И не успеет. Ты вернёшься туда в тот самый момент, в который и ушёл, и всё наладится.

- Наладится?! Я не хочу возвращаться! Я хочу к маме! Ты даже не представляешь, что там было!

Я осёкся. По печальной и немного ироничной улыбке Максима я понял, что он всё очень хорошо представляет. И самому ему доводилось переживать испытания куда похлеще моих.

- Эрик, ты можешь, конечно, не возвращаться в лагерь, идти сразу к маме. Но, по-моему, ты сам этого не захочешь.

Меня подбрасывает ярость.

- Не захочу? К маме?! Почему?

- А ты сам подумай. Ты хочешь вернуться к ней опозоренным, оклеветанным, побеждённым, сломавшимся? Хочешь нарушить данное самому себе слово? Бросить на произвол жестокой судьбы поверившего тебе малыша?

Да, Максим прав. Нельзя не вернуться в лагерь. Придётся вернуться и драться. Пусть ситуация совершенно безнадёжная.

Максим явно читает мои мысли, я давно это заметил, но никакого страха или неловкости от этого не испытываю.

- Ты сам знаешь, Эрик, не бывает безнадёжных ситуаций. Ты это знаешь очень хорошо. ”Безнадёжный” – это значит ”без надежды”. А надежда всегда жива. Если только человек сам её не убивает. А как победить лагерную шпану, я тебя научу.

В тоне его звучит абсолютная, даже какая-то скучноватая уверенность, и я ему верю.

- Научи! Пожалуйста, научи, Максим! Понимаю, что это очень трудно, и времени много уйдёт. Но я буду стараться! Изо всех сил! И пока ты учишь, в лагере ведь ничего не изменится, да?

Максим смеётся, и вместе с ним начинаю смеяться я. Летун вскакивает и начинает радостным бешеным метеором скакать и носиться вокруг нас. То и дело пытаясь лизнуть на лету меня или Максима в лицо. И пару раз ему это удаётся. Действительно – Летун. С виду – огромное свирепое чудовище, оживший лесной ужас, а по характеру – игривый щенок. Только не лает, носится молча, поглядывая на нас хитрыми глазами и улыбаясь во всю зубастую пасть.

- Ничего не изменится, Эрик! Время, пока ты здесь, в твоём мире стоит. Сколько бы ты здесь ни был, хоть год. Но чтобы научить тебя, не нужен год каторжных усилий. Всё гораздо проще и быстрее. Нам понадобится всего пять минут.

- Пять минут?!

- Да. Не больше.

Максим задумывается ненадолго, потом продолжает.

- Но лучше будет, если ты не просто победишь, а сделаешь это незаметно, так, как будто ты и не сражался, будто вообще ни при чём.

Мне не очень нравится эта идея.

- Но ведь это бесчестно!

Максим долго молча смотрит на меня, прямо в глаза. До тех пор, пока я в смущении не отвожу взгляд. Да уж. Хорошо ещё, что с языка что похуже не сорвалось. Ведь только что своего друга, предложившего помощь, едва в подлости не обвинил!

Я вспоминаю, что он по-прежнему видит меня насквозь, читает мои нехитрые мысли словно свои, и готов провалиться от стыда сквозь землю. Максим опять берёт меня за плечо, успокаивающе сжимает.

- Эрик, ты прав, полностью прав. То, чему я хочу научить тебя, это умение обманывать. Внезапно причинять нестерпимую боль, бить в самое болезненное и незащищённое место, когда этого менее всего ожидают. Это было бы действительно подло и бесчестно, если бы у тебя с этой гопотой не было войны. Но ведь у вас же – именно война, так? Без дураков, по-настоящему? А война – это искусство именно обмана. Проявлять честность в лютой войне с подлецами – это не благородство, а просто глупость. Согласен?

- Да…

- И ещё. Даже если ты победишь, но с открытым забралом, это будет только временная, тактическая победа, потом за тебя возьмутся с новой силой. Ты это знаешь, это уже было после первой твоей победы, когда ты сумел заступиться за малыша. А если победишь очень жёстко, так, что мерзавцы побоятся затевать реванш, тебя обвинят в неадекватной жестокости взрослые. И примутся терроризировать твою маму. Поэтому я предлагаю победить обманом, жёстко, но незаметно. Чествовать тебя как героя-победителя после этого никто, конечно, не будет. Но зато и родных твоих никто не побеспокоит. Возражения есть?

- Нет.

- Ну и прекрасно. Прямо сразу и начнём подготовку боевой диверсионной операции. Кстати, знаешь, чем диверсанты отличаются от спецназа?

- Чем?

- Спецназ нагадит врагам – и бежать. А настоящий диверсант, нагадив под дверью, в эту же дверь позвонит. И скажет: ”Смотрите, тут кто-то вам… Ай-яй-яй… И я даже догадываюсь, кто это мог быть! Вы к соседу сверху приглядитесь получше…”

Шутка не получилась. Смеяться мне не хочется. По моей явно кислой физиономии Максим понимает, что я далеко не в восторге от перспективы стать ”настоящим диверсантом”.

- Да ладно, не переживай ты так! Никто тебя гадить твоему врагу не заставляет. Всё уже нагажено и без тебя. Он сам вырыл яму. Тебе, конечно, не себе. Сам вырыл, никто его не заставлял. А ты сделаешь так, чтобы он сам же в свою яму и угодил. Почти без твоего в этом участия. Или тебе его жалко? Хочешь, чтобы твой обидчик продолжал безбедно жить в лагере и творить всё новые гадости? И тебе, и другим, таким, как Аркашка? Он ведь сам не остановится.

Жалости к поверженному Павлу я не испытываю ни малейшей. Тем более, что он ещё вовсе не повержен. А то, что он обязательно будет издеваться не только надо мной, это тоже абсолютно ясно. Внутри меня разгорается огонёк ненависти.

Максим замечает это и успокаивается.

- Всё получится, только подготовиться нужно как следует. На это уйдёт больше пяти минут, возможно, и за пару часов не управимся. Ну, да времени у нас – без ограничений. Понимаю, что тебе не терпится, но что делать! Начнём, испанец?

- Начнём!

- Хорошо. Надевай гуню.

- Гуню?

- Ну, пончо. На самом деле такую одежду не только индейцы носили. По-русски она называется ”гуня”. Или ”рубище”.

В пуховом одеяле двойной вязки, под которым я лежал, пока не проснулся, посередине оказалась дыра, я просовываю в неё голову – готово! Это и есть ”пончо”. Или ”гуня”. Сделав два шага от костра, ощущаю, что предрассветный холод ничуть не слабее ночного, но мне он уже не страшен. От гуни идёт ласковое тепло, я вдруг догадываюсь, что связана она из шерсти Летуна, точнее – из его начёсанного пуха (кто, интересно, чесал, прял, вязал, уж не сам ли Максим?). Одежда очень простая, в этой простоте – древняя мудрость, надёжность, проверенная веками. В объятиях гуни мне почти так же тепло и спокойно, как и под защитой пса, под боком у которого недавно лежал у костра. А холод, ледяными струйками пробегающий по лицу и голым ногам, только разрумянивает щёки и добавляет задора.

Я жажду боя с бандой Павла, горю нетерпением, готов впитывать в себя, словно губка, боевую науку, искусство побеждать в практически безнадёжной ситуации. Я почему-то верю Максиму полностью. Как сумел год назад поверить ”волшебнику” Олегу Ивановичу.

- Я готов!

- Вижу. Молодец! Начнём с встречи рассвета. Не криви рожу, знаю, что тебе не терпится. Но в воинском деле торопливость – плохой помощник. Всё надо делать обстоятельно, пошагово, не пренебрегая никакими мелочами. А медитация на рассвете – это не мелочь, это очень мощная штука. Тебе очень повезло, что сейчас наступит рассвет. Тебе не только мы с Летуном, сама природа, сам лес, само пресветлое Солнце помочь хотят! Прими же нашу помощь!

- Как? Что для этого надо сделать? Молитву прочесть?

- Молитву? Можно и так назвать. Да, наверное, это больше всего именно на молитву похоже, только без слов. Здесь не нужны слова. Просто обрати взор навстречу встающему солнышку, раскинь руки, как будто хочешь обнять родного брата после долгой разлуки, вдохни полной грудью, улыбнись. Не только ртом улыбнись, всем сердцем, всем своим существом! И ощути ответную улыбку! Ответное щедрое тепло, свет справедливости и добра, ласковый и чистый, дарующий силу, излечивающий от страха и немощи, от дурных мыслей…

Я слушаю Максима, поражаясь, насколько его слова похожи на слова Олега Ивановича. И насколько свет ещё не поднявшегося на небо солнца похож на Свет Божественной любви, излечивший меня от неизлечимой болезни. И я, самозабвенно окунаясь в эти ещё невидимые ласковые лучи, понимаю вдруг, что это – тот же самый Свет!