Подпочва

[ПОДПОЧВА]

«Связь с землёю — это связь с Богом. Кто оторвался от земли, тот оторвался от Бога и непременно начнёт поклоняться идолам — идеям, деньгам, технике, чему угодно, только не живому».

В.В. Розанов «Уединённое»

Этот текст рождался как попытка договориться с собственной недосказанностью. В эссе «Почём почва?» и в цикле рассказов «Нежность к грядущему дню» я выстроил мир, где биоциркулярная экономика стала основой жизни. Мир, где отходы перестали существовать, где поля опыляют бионические стрекозы, где города дышат, а не задыхаются. И главное: мир, который держится на уважении к ресурсам и на понимании, что брать у земли можно ровно столько, сколько готов ей вернуть.

Но в этом мире оставалась одна «тень», один неспрошенный вопрос. Откуда в нём берутся все эти чудеса? Откуда берутся дроны, датчики, процессоры, управляющие замкнутыми циклами? Где та материальная база, на которой держится эта хрупкая гармония? Я описывал плоды, но почти умалчивал о корнях. И это умолчание, похоже, превращало всю конструкцию в прекрасный, но беспочвенный мираж. В картину, где есть нанороботы, но нет заводов, их производящих; есть искусственный интеллект, но нет литографов, на которых печатаются его чипы; есть развитое экологическое сознание, но нет ответа на вопрос, откуда возьмутся редкоземельные металлы для всей этой электроники в стране, которая на сегодняшний день, будем откровенны, является сырьевым придатком глобальной экономики?

Ведь вопрос о чипах — это, по сути, вопрос о суверенитете. Причём не о том суверенитете, который измеряется военными парадами и импортозамещёнными банкетами, а о настоящем, глубинном. О способности общества обеспечивать своё существование в замкнутом цикле, не завися от внешних поставок критически важных компонентов. И вопрос этот, если вдуматься, тянет за собой целую цепочку других, ещё более тяжёлых. Что такое сегодня производство микроэлектроники? Это вершина линейной экономики, её самый изощрённый и самый уязвимый нерв. Это глобальные цепочки поставок, растянутые через полмира; невероятное потребление чистейшей воды и электроэнергии; использование редкоземельных металлов, добыча которых экологически разрушительна. И, что особенно важно, это жесточайшая монополизация и технологическая гонка, где побеждает тот, кто сумел сделать транзистор ещё на пару нанометров меньше.

И в этой гонке Россия, если быть честным, безнадёжно отстала. Мы продаём нефть, газ, лес, металлы и покупаем всё, что умеет считать за нас. Наша микроэлектронная промышленность замерла где-то на уровне 90 нанометров, хотя существуют разработки на 65 нм, и амбиции на 28 нм, в то время как мировые лидеры уже активно осваивают 3 и даже 2 нанометра. Санкции обнажили эту уязвимость с беспощадной ясностью: как только поставки прекращаются, останавливается всё, что чуть сложнее бензопилы. И в этой реальности любой разговор о высокотехнологичном будущем кажется либо наивной мечтательностью, либо, что колоссально хуже, сознательным обманом.

Но давайте зададим себе другой вопрос. Действительно ли нам нужны те нанометры, к которым мы привыкли? Действительно ли гонка за миниатюризацией представляет собой единственно возможный путь развития микроэлектроники, или же это путь, продиктованный конкретной экономической моделью, которая завязана на бесконечное обновление потребительских товаров и глобальное разделение труда?

В линейной экономике «чип», как и многое другое, это обычный расходный материал. Смартфон меняют раз в два-три года, ноутбук обычно раз в пять, контроллеры в бытовой технике живут чуть дольше, но всё равно умирают вместе с устройством. Производителю выгодно, чтобы техника устаревала быстро, потому что его прибыль держится на обороте. Японские компании в семидесятых годах прошлого века столкнулись с парадоксом: они делали телевизоры, которые работали по тридцать лет, и чуть не обанкротились, потому что рынок насытился и не нуждался в обновлении «железа». С тех пор «запланированное устаревание» стало не заговором, а системной логикой индустрии.

В циркулярной экономике эта логика переворачивается. Здесь главный критерий составляет не плотность упаковки транзисторов, а эффективность использования ресурсов на всём протяжении жизненного цикла устройства. Сколько материалов ушло в производство? Сколько энергии будет потреблять устройство за десятилетия службы? Насколько легко его починить / заменить вышедший из строя модуль / модернизировать без полной замены? Можно ли после смерти устройства извлечь из него все ценные компоненты и пустить их в дело снова? В этой системе координат гонка за нанометрами не просто теряет смысл, она вовсе становится вредной, потому что требует постоянной смены поколений техники и обесценивает старые, но вполне работоспособные устройства.

Теперь посмотрим на то, что у России есть сегодня. Например, завод «Микрон» с его 90-нанометровым техпроцессом. По меркам TSMC или Samsung это действительно каменный век. Но давайте честно спросим себя: для каких задач, собственно, нужны чипы в мире, который я пытался описать? Дрону, который энное количество раз в день облетает поле и собирает данные о влажности почвы, температуре воздуха и состоянии растений, не нужен процессор с 3-нанометровыми транзисторами. Зачем ему такой изыск? Ему нужен простой, надёжный, энергоэффективный контроллер, умеющий выполнять ограниченный набор команд, обрабатывать сигналы с датчиков и передавать данные на локальный сервер. Такой контроллер можно сделать и на 90 нанометрах, и даже на более грубой технологии. Датчику температуры или влажности, вживлённому в почву на глубину двадцать сантиметров, подавно хватит примитивной логики. Системе управления биогазовым реактором или очистными сооружениями нужна не вычислительная мощь суперкомпьютера, а надёжность и отказоустойчивость, которые вполне достижимы на старых, но хорошо освоенных техпроцессах.

Здесь важно понять одну простую вещь: подавляющее большинство задач, возникающих в управлении замкнутыми циклами, не требуют передовых нанометров. Они требуют массовости, унификации, ремонтопригодности и энергоэффективности. И именно в этой нише у России есть шанс не догонять, а строить свою собственную автономную микроэлектронную базу, которая будет ориентирована не столько на глобальный рынок потребительской электроники, сколько на внутренние потребности инфраструктуры.

Конечно, существуют задачи, требующие огромных вычислительных мощностей. Взять, к примеру, моделирование климата, обработку спутниковых снимков, некоторые научные расчёты, системы обороны и прочее важное. Но давайте смотреть объективно: таких задач единицы, и решать их можно на ограниченном количестве мощных машин, которые будут работать в специальных кластерах, подлежать строжайшему учёту и обязательной утилизации по окончании срока службы. Это «двухконтурная система», о которой необходимо говорить прямо. Один контур тут массовый, «народный», основанный на старых, но надёжных техпроцессах, с максимальной унификацией и долгим сроком службы. Другой, в противовес, штучный и критический: для науки, обороны, космоса, где допустимо использование передовых, возможно даже импортных чипов, но в строго контролируемых количествах.

Однако здесь напрашивается следующее возражение, и оно абсолютно справедливо: «старые техпроцессы создают угрозу безопасности». Чипы на 90 нанометрах не тянут современные алгоритмы шифрования, их легче взломать, они медленнее и потребляют больше энергии. Если мы повесим на такие чипы всю критическую инфраструктуру — от умных полей до очистных сооружений и энергосетей, — не получим ли мы мир, где любой хакер может устроить коллапс, просто подобрав ключ к незащищённому каналу?

Ответ на это возражение лежит не в области микроэлектроники, а в области архитектуры систем управления. Зачем нам вообще глобальный интернет вещей, где каждый датчик имеет свой IP-адрес и доступен из любой точки мира? Зачем датчику влажности в условном рязанском поле выходить в мировую сеть? Ему нужно передавать данные на локальный сервер, который находится здесь же, в пределах хозяйства, и управляет поливом, дронами, климатом в теплицах. И этот локальный сервер не должен иметь постоянного выхода в интернет. Он, на мой взгляд, должен быть автономным контуром, физически изолированным от глобальной паутины. Связь с внешним миром возможна только через оптический кабель под контролем оператора, или через съёмный носитель, или через строго регламентированные сеансы передачи данных, когда система отключается от всех исполнительных механизмов.

В такой архитектуре проблема кибербезопасности радикально упрощается. Взломать систему можно только получив физический доступ к её элементам. Конечно, такой подход не исключает саботажа, но зато переводит его из разряда глобальных угроз, исходящих от хакеров из любой точки мира, в разряд местечковых-локальных, с которыми вполне можно бороться административными и инженерными методами. Мы меняем один тип уязвимости на другой, но новый тип оказывается гораздо легче контролируемым. Он требует не гонки вооружений в сфере шифрования, а организации физической охраны, обучения персонала, дублирования критических узлов. Это банально дешевле.

Но! Даже если мы выстроим архитектуру безопасности и определим номенклатуру необходимых чипов, остаётся вопрос материалов. Основа современного чипа, как известно, делается из кремния. Кремний — это, если упрощать, тот же песок. Его у нас много, и это не проблема. Но для производства чипов нужны также: редкоземельные металлы, золото, палладий, медь, серебро, тантал, и целый набор химикатов для травления и литографии. В линейной экономике мы покупаем их у Китая, Конго и Южной Америки. В циркулярной же экономике, особенно в условиях санкций и нестабильности глобальных рынков, мы должны научиться извлекать их из собственных отходов.

Здесь мы подходим к понятию, которое в моём первом эссе только мелькнуло, а на самом деле должно стать основой промышленной политики любого государства, всерьёз задумывающегося о суверенитете в рамках предложенной парадигмы. «Урбан майнинг» (Urban mining) или же добыча полезных ископаемых из городских отходов. Старая электроника, провода, платы, аккумуляторы, кабели, — что это, если не рукотворные рудники, по концентрации ценных металлов часто превосходящие природные? В одном миллионе мобильных телефонов, как подсчитано, содержится около 16 тонн меди, 350 килограммов серебра, 34 килограмма золота и 15 килограммов палладия. В тонне старых компьютеров золота вообще больше, чем в тонне золотой руды из многих шахт. И эти техногенные месторождения лежат прямо под ногами, на свалках, на чердаках или забытыми в ящиках столов.

Стоит отметить, что сегодня в России переработка электроники — это маргинальный и зачастую в принципе теневой бизнес. Большая часть ценных компонентов либо уходит в чёрный сектор, либо просто гниёт на полигонах, отравляя почву и грунтовые воды токсичными веществами. Для биоциркулярной экономики это должно стать отраслью номер один. С жёсткими нормативами, с запретом на захоронение электроники без предварительной разборки и извлечения ценных компонентов, с государственной поддержкой разработки и внедрения технологий переработки.

И здесь тоже открывается пространство для инноваций, не требующих передовой микроэлектроники. Например, «био-выщелачивание», представляющее собой использование специальных бактерий для перевода металлов из руд и концентратов в растворимую форму. Эти технологии уже применяются в цветной металлургии для переработки бедных руд, и их можно адаптировать для работы с электронным ломом. Или же «фитоэкстракция» — использование растений-гипераккумуляторов, тех самых, что описаны в «Почве для грядущего». Полынь, вытягивающая из почвы свинец и кадмий, может работать и с золой от сожжённых плат, накапливая в своих тканях ценные металлы, которые потом можно извлечь из биомассы.

Конечно, это не решит проблему полностью. Потери неизбежны. Но они должны компенсироваться за счёт первичной добычи, объёмы которой будут неуклонно снижаться. Главное здесь создать замкнутый цикл, в котором отслужившая техника возвращается в производство новых чипов, а не лежит мёртвым грузом. Это требует не только технологий, но и логистики, и законодательства, и, что самое трудное, изменения культуры обращения с вещами.

Однако даже если мы решим проблему материалов и освоим производство чипов на старых техпроцессах, остаётся вопрос о самой «кремниевой парадигме». А действительно ли кремний останется единственной основой микроэлектроники через пятьдесят лет? Или мы стоим на пороге смены технологической эпохи, когда на смену литографии и чистым комнатам придут совсем иные принципы?

Природа миллиарды лет решает задачи обработки информации, и её решения по энергоэффективности, надёжности и замкнутости циклов намного превосходят наши. Нейрон человеческого мозга потребляет ничтожные доли ватта и при этом работает всю жизнь. Грибница, соединяющая деревья в лесу, передаёт сигналы на огромные расстояния и обладает памятью. Бактерии общаются химическими сигналами и способны к коллективным решениям. Мы только начинаем подглядывать за этими механизмами и учиться их использовать.

Возьмём в пример грибы. В последние годы появились экспериментальные работы, показывающие, что мицелий, высушенный и помещённый между электродами, может работать как так называемый «мемристор», то есть элемент памяти, который переключается между состояниями под напряжением. Точность пока не идеальная, порядка девяноста-девяноста пяти процентов, но для многих задач, где не требуется абсолютная точность каждого элемента, а важна работа сети в целом, этого достаточно. Грибной «чип» растёт сам, на субстрате из отходов сельского хозяйства — соломы, опилок да лузги. Он вообще не требует чистых комнат, миллионов литров сверхчистой воды, тонн химикатов и сложного литографического оборудования. Он растёт при комнатной температуре, потребляя минимум энергии. А в конце жизни его можно просто закопать в землю, где он скомпостируется за несколько недель, вернув углерод в почву и не оставив токсичных отходов.

Или же бактерии. Учёные из Университета Райса и других исследовательских центров работают над созданием бактериальных консорциумов, где каждая клетка выступает в роли простейшего процессора. Бактерии общаются химическими сигналами, чувствуют изменения среды и запоминают воздействия. Подключив к такой колонии электроды, можно получить живой сенсор, который будет, например, генерировать электрический сигнал при появлении в воде определённого токсина. Вот вам и датчик, который не требует вообще никакого кремния, сам себя воспроизводит и утилизируется без следа.

А биополимеры? Из целлюлозы, хитина, касторового масла и других возобновляемых компонентов уже сегодня научились делать гибкие эластомеры с проводящими свойствами. На 3D-принтере можно напечатать сенсор влажности или давления, который будет работать в почве или на теле человека, а после использования разложится за несколько месяцев. Для сельского хозяйства, где датчики нужно разбрасывать в больших количествах, чтобы получить точную картину состояния полей, это достаточный вариант. Не нужно собирать пластиковый мусор после сбора урожая, так как такие сенсоры сами растворятся в почве, став её частью.

И наконец, «био-гибридные архитектуры»… наиболее амбициозное направление, где пытаются объединить биологические принципы с твёрдотельной электроникой, создавая материалы, которые ведут себя как живые системы: саморемонтируются, адаптируются к изменениям среды, эволюционируют под давлением задач. Проекты вроде «Living Microprocessor» пытаются реализовать эту идею, и если они увенчаются успехом, мы получим вычислительные системы, которые потребляют на порядки меньше энергии, чем кремний, и обладают реально фантастической отказоустойчивостью.

Для России все эти направления, если задуматься, не просто экзотика, а возможная стратегическая ниша. У нас есть лес (крупнейший в мире массив, источник целлюлозы и лигнина для биополимеров). У нас есть грибы — часть культурного кода и объект изучения сильных научных школ, заложенных ещё в советское время. У нас есть холод, который для многих биотехнологических процессов является преимуществом, снижающим риски заражения и потребности в охлаждении. Ещё у нас есть огромные пространства, где можно размещать биотехнологические производства без той бешеной плотности, которая душит Европу. И, что самое важное, у нас есть вынужденная необходимость. Доступ к передовым кремниевым технологиям для нас если и не закрыт, то значительно затруднён, и это заставляет искать обходные пути. То, что для стран-лидеров останется лабораторной экзотикой, для нас может стать базой нового технологического уклада.

Конечно, от лабораторных экспериментов до промышленного производства простирается дистанция огромного размера. Здесь нужны десятилетия целенаправленных инвестиций, подготовка кадров, создание экспериментальных полигонов, где будут испытываться грибные процессоры и бактериальные датчики в реальных условиях — на полях, в лесах, на очистных сооружениях. Но если мы не начнём сейчас, через двадцать лет мы окажемся в том же положении, что и сегодня: будем покупать биочипы у Китая или США, потому что они успеют превратить лабораторные курьёзы в промышленные технологии.

Теперь поговорим о самом трудном: об экономике производства и рынках сбыта. Вопрос о том, кто будет покупать все эти чипы, произведённые в России, если у нас нет массового рынка смартфонов и планшетов, и как окупить гигантские инвестиции в производство при ограниченном внутреннем спросе, требует честного ответа.

Ответ кроется в том, что рынок в циркулярной экономике выглядит принципиально иначе. Мы не гонимся за объёмами, сопоставимыми с глобальным потреблением. Мы создаём фонд долгоживущих устройств, которые находятся в лизинге или аренде у государства и крупных корпораций и служат десятилетиями (*P.S: Речь здесь не об отмене частной собственности, как может показаться на первый взгляд, а о её дополнении в переосмысленной и в чём-то более зрелой форме. Право собственности на устройство сохраняется за производителем на всём протяжении его жизни, тогда как потребитель приобретает не вещь, а услугу, которую эта вещь оказывает. Условный холодильник остаётся у компании. При этом он стоит на вашей кухне, морозит ваши продукты, и вы платите не за коробку с компрессором, а за холод. Стиральная машина остаётся у производителя, но находится в вашей ванной, и вы платите за чистоту белья. Автомобиль принадлежит автопарку, вы же платите за километры.

Как это выглядит на практике? По договору долгосрочной аренды или лизинга с правом пользования. Юридическая конструкция существует уже больше века и прекрасно работает для автомобилей, самолётов, промышленного оборудования. Никто не удивляется, что человек ездит на машине, которая принадлежит банку или лизинговой компании, пока не выплатит её полную стоимость. Здесь то же самое, только договор не заканчивается выкупом, а длится бессрочно, до полного износа устройства.

В договоре чётко прописаны обязанности сторон. Производитель обязуется поддерживать устройство в рабочем состоянии, проводить ремонт, заменять вышедшие из строя узлы, а по окончании срока службы забирать его на утилизацию. Потребитель обязуется обеспечить доступ для обслуживания, не вмешиваться в конструкцию и своевременно вносить платежи. Умные датчики, которыми такая техника неизбежно оснащается, передают производителю технические параметры работы. Не для слежки за человеком, а для контроля состояния устройства, прогнозирования поломок и предотвращения аварий. Если холодильник сломался, звонок в сервис, и в течение согласованного времени приходит мастер. Либо чинит на месте, либо заменяет устройство. Все расходы несёт компания. Клиенту не нужно искать мастера, покупать запчасти, тратить время и нервы.

Почему это выгодно производителю? На первый взгляд кажется, что он лишается постоянного притока новых покупателей. Но на деле он приобретает нечто гораздо более ценное. Долгосрочные, предсказуемые отношения с клиентом на десятилетия вперёд. Вместо того чтобы каждый раз искать нового покупателя для нового холодильника, он получает одного и того же человека, который платит ему месяц за месяцем, год за годом. Ежемесячные платежи формируют стабильный денежный поток, который можно прогнозировать, капитализировать, закладывать в инвестиционные расчёты. Компания перестаёт зависеть от конъюнктуры рынка и краткосрочных колебаний спроса. Ей больше не нужно вкладывать бешеные деньги в маркетинг, чтобы убедить вас купить новую модель. Достаточно, чтобы старая работала исправно.

Но главное, и это стоит подчеркнуть особо, меняется мотивация. Когда холодильник остаётся в собственности производителя, ему становится выгодно, чтобы агрегат работал как можно дольше и ломался как можно реже. Каждая поломка это его расходы на ремонт. Каждый выход из строя потеря дохода на время простоя. Поэтому он будет проектировать холодильник так, чтобы его можно было чинить. Чтобы модули заменялись, а изнашиваемые детали были стандартизированы и доступны. Он будет вкладываться в надёжность, потому что надёжность становится источником дохода, а не врагом оборота. Здесь работает старый как мир принцип: своя рубашка ближе к телу. Пока вещь чужая, к ней отношение одно. Но когда она твоя, ты начинаешь её беречь. В этой модели вещь всегда остаётся своей для производителя, и это кардинально меняет его поведение.

А что, если компания обанкротится? Вопрос законный, и на него есть ответ. В такой модели компания не может существовать изолированно. Она должна быть частью более широкой экосистемы, где риски распределены. Можно создать отраслевые гарантийные фонды, куда все производители отчисляют процент от лизинговых платежей. В случае банкротства одного игрока фонд берёт на себя обслуживание его устройств или передаёт их другому участнику рынка. Это похоже на систему страхования вкладов, только вместо денег «холодильники». Кроме того, сами устройства могут быть спроектированы так, чтобы их обслуживание не требовало уникальных запчастей от конкретного производителя. Стандартизация, модульность, открытые спецификации всё это позволяет любому сертифицированному сервисному центру поддерживать устройство в рабочем состоянии, даже если оригинальный производитель исчез. И наконец, сам факт долгосрочных отношений меняет поведение компаний. Они становятся менее склонны к риску, потому что их капитал не в цехах и станках, а в многолетних контрактах с клиентами. Банкротство означает потерю этого капитала, и это дисциплинирует сильнее любого надзорного органа.

Для потребителя главное преимущество удобство и предсказуемость. Ему не нужно думать о ремонте, о гарантии, об утилизации. Не нужно копить на новый холодильник или влезать в кредит. Платит он не за коробку, а за результат. За стабильную температуру, за сохранность продуктов, за комфорт. И в долгосрочном счёте это может оказаться дешевле, чем покупать новый холодильник каждые десять лет, потому что в ежемесячный платёж уже заложены и амортизация, и обслуживание, и будущая утилизация. Плюс исчезает необходимость крупных единовременных трат, которые для многих семей являются серьёзной нагрузкой.

Вот что значит переход от «product-as-good» к «product-as-service», то есть от продажи товара к продаже услуги. Это сдвиг в мышлении, который требует перестройки всей экономики. Инженеры должны проектировать под ремонт и разборку, логисты строить сети возврата, юристы писать новые типы контрактов, финансисты считать доходы на горизонте в тридцать лет. Это сложно, это дорого, это не делается за год. Но это возможно. И это единственный способ сделать долголетие вещей экономически выгодным для производителя.). Спрос формируется не желанием потребителя иметь новый гаджет, а потребностью инфраструктуры. Сколько нужно датчиков для умного поля в масштабах страны? Сколько контроллеров для очистных сооружений? Сколько терминалов для управления логистикой? Сколько процессоров для систем «умный дом», которые будут работать не два года, а двадцать? Всё это есть промышленный, а не потребительский спрос. Он менее подвержен колебаниям, более предсказуем и, что важно, может быть обеспечен государственным заказом.

Окупаемость инвестиций в такой модели нужно считать не на горизонте двух-трёх лет, как в венчурном бизнесе, а на горизонте двадцати-тридцати лет минимум. Государство, как главный инвестор и гарант, может позволить себе такие долгосрочные вложения, потому что они обеспечивают суверенитет и выживание. В конце концов, извините за сравнение, затраты на создание атомной бомбы или космической программы тоже не окупались в рыночном смысле, но они были предельно необходимы для существования страны в тогдашних геополитических условиях. Сегодня условия отнюдь не мягче. Зависимость от импорта микроэлектроники — это, как считают многие аналитики, уязвимость, сравнимая с отсутствием ядерного щита.

Но одного государства недостаточно. Нужно также менять саму модель отношений между производителем и потребителем. Переходить от продажи товара к продаже услуги. Этот сдвиг, о котором я уже говорил, требует перестройки всей экономики. Инженеры должны проектировать под ремонт и разборку, логисты — под возврат, юристы — под лизинговые схемы, финансисты — под долгосрочные сервисные контракты. Это сложно, но это возможно. И это единственный способ сделать долголетие вещей экономически выгодным для производителя.

В России, с её традициями централизованного планирования и огромным государственным сектором, такой переход может быть инициирован сверху. Госзакупки являют собой мощнейший рычаг. Если государство начнёт закупать не лампочки, а люмен-часы; не автобусы, а пассажиро-километры; не котлы, а гигакалории; не компьютеры, а вычислительные мощности, — это создаст колоссальный спрос на сервисные модели. Бизнес подстроится, потому что за госзаказом стоят большие и стабильные деньги. А следом подтянутся и частные потребители, для которых лизинг окажется дешевле и удобнее, чем покупка и самостоятельное обслуживание.

Теперь поговорим о самом болезненном: о людях. О каком-нибудь рабочем посёлке или малом городе, в котором люди вкалывают и пьют от безысходности. О том, что никакие высокие материи им не нужны, им нужно выжить здесь и сейчас. Это правда, с которой нельзя не считаться. Любая стратегия перехода к биоциркулярной экономике, любой разговор о суверенитете и чипах разобьётся об эту реальность, если не будет включать в себя ответ на вопрос: а что будет с этими людьми?

Ответ здесь может быть только один: они должны стать главными бенефициарами этого перехода. Переработка отходов, восстановление почв, лесное хозяйство, биотехнологии, — всё это отрасли, которые могут дать огромное количество рабочих мест. Не виртуальных, замечу, а реальных, с руками, с инструментом и с зарплатой. Акцент таков: не «офисный планктон», а люди, которые видят результат своего труда. Строительство замкнутых систем водоснабжения и очистки, монтаж солнечных панелей и биогазовых установок, обслуживание умных теплиц, сбор и сортировка вторсырья, работа на каких-нибудь грибных фермах и в лабораториях биоконтроля… это всё работа. Работа, которая требует квалификации, но не обязательно высшего образования. Та, которая вполне может дать человеку чувство нужности и достоинства.

Конечно, это не произойдёт само собой. Нужна государственная политика, направленная на создание таких рабочих мест именно там, где они нужнее всего: в депрессивных регионах, в маленьких городах, в посёлках, где сегодня только и остаётся, что пить от безысходности. Нужны программы переобучения, нужно строительство жилья и инфраструктуры, нужно возвращение людям веры в то, что их жизнь может измениться к лучшему. Без этого никакие чипы не спасут.

И здесь мы возвращаемся к вопросу о культуре, о той самой «разрухе в головах». Её нельзя преодолеть запретами и лозунгами. Её можно преодолеть только делом. Когда человек своими руками посадит лес на месте пустыря, когда он увидит, как в очищенном им пруду заплескается рыба, когда он получит зарплату за то, что вырастил грибной процессор, который потом полетит в космос, в его голове что-то поменяется. Как минимум, появится уважение к своему труду, а через него уже и уважение к земле, на которой живёшь. Это долгий путь, «путь поколений», но другого я не вижу.

Может показаться, что этот образ будущего слишком благостен, что в нём сглажены все конфликты, неизбежные в любом обществе. Но в самих рассказах, из которых вырос этот текст, конфликтов хватает. Там есть «лесные братья», бежавшие от технологий в глухие деревни. Там есть «неоиндустриалисты», мечтающие о возвращении гигантских заводов и космической экспансии. Там есть бюрократы, пытающиеся вписать живую науку в прокрустово ложе отчётности. Там есть, наконец, вечный спор между теми, кто хочет сохранить тишину для чистого знания, и теми, кто требует сделать это знание доступным и полезным. Мир не становится однородным и бесконфликтным. Он становится способным эти конфликты обсуждать и разрешать, не скатываясь в насилие и взаимное уничтожение.

Теперь, собрав все нити, попробуем представить себе Россию, которая выбрала этот путь. Не через двадцать лет, а через пятьдесят. Через два поколения упорного труда, ошибок, поисков и постепенного накопления опыта.

Прежде всего, это страна, где слово «чип» звучит так же архаично, как сегодня звучат слова «патефон» или какая-нибудь «дискета». Вместо него говорят «мицелиальная матрица», «бактериальный консорциум», «биополимерный сенсор». Основная вычислительная мощность для повседневных задач обеспечивается не кремниевыми фабриками, а биотехнологическими фермами. На окраинах городов, в специально спроектированных комплексах, растут грибные процессоры. Субстратом для них служат отходы лесной и сельскохозяйственной промышленности — опилки, солома, лузга, которые раньше сжигали или закапывали. Эти «биочипы» не требуют чистых комнат, не потребляют много энергии, а после использования компостируются прямо на месте, замыкая углеродный цикл.

Для задач, требующих больших вычислительных мощностей, существуют отдельные кластеры. Там работают кремниевые процессоры, произведённые по старым, но надёжным техпроцессам, которые Россия освоила и довела до совершенства. Этих процессоров немного, они работают в режиме почти максимальной загрузки, и за каждым ведётся строжайший учёт. По окончании срока службы они обязательно возвращаются на утилизацию, где из них извлекают все ценные компоненты, такие как, например, золото, палладий, редкоземельные металлы (*для производства новых чипов).

Почти вся техника, от холодильников до дронов, не продаётся, а сдаётся в лизинг. Производитель остаётся её собственником и отвечает за работу в течение всего срока службы, который измеряется десятилетиями. Ему выгодно делать вещи максимально ремонтопригодными и модульными, чтобы минимизировать затраты на сервис. Потребитель платит не за коробку, а за услугу — за холод в холодильнике, за связь, за транспорт. Когда прибор ломается, его не выбрасывают, а сдают в ремонт, который часто обходится бесплатно или за символическую плату, потому что это входит в стоимость лизинга.

Города превратились в сложные экосистемы, где каждый поток материалов замкнут. Отходы одной отрасли становятся сырьём для другой. Старая электроника не вывозится на свалку, а разбирается на специализированных предприятиях, где из неё извлекают металлы, пластики и кремний. Органические отходы перерабатываются в биогаз и удобрения. Очищенные сточные воды возвращаются в оборот. Крыши зданий покрыты зелёными насаждениями и солнечными панелями. Энергосистема децентрализована, каждый квартал имеет свои накопители и свои источники генерации.

Но главное это люди. Люди, у которых есть время и душевный покой для того, чтобы заниматься не только выживанием, но и творчеством. Люди, которые умеют чинить, а не выбрасывать, потому что их с детства учили ценить вещи и видеть в них не одноразовые предметы, а носителей труда, памяти и материалов. Люди, для которых лес и река — не ресурс, а среда обитания, которую нужно беречь не по принуждению, а по внутреннему убеждению.

Это не врождённое качество и не результат пропаганды, а следствие долгой и трудной работы системы образования, воспитания, социальной политики. Результат того, что у людей появилась уверенность в завтрашнем дне, достойная работа, жильё, перспектива для детей. Только тогда, когда человек перестаёт бояться завтрашнего дня, он начинает думать о послезавтрашнем. Только тогда у него появляется тот самый горизонт планирования, который позволяет заботиться о будущем планеты.

Вопрос, с которого мы начали — «откуда в биоциркулярной экономике возьмутся чипы?», — получил, надеюсь, развёрнутый и честный ответ. Чипы будут. Но не те, к которым мы привыкли. Они будут другими, да, более грубыми по технологическим нормам, но более совершенными по принципам замкнутости и долголетия. Они будут производиться из материалов, извлечённых из наших собственных отходов. Они будут служить десятилетиями, переходя из одного устройства в другое, ремонтироваться, модернизироваться и лишь в самом конце возвращаться в землю, из которой когда-то вышли. А на смену кремнию постепенно придут грибы, бактерии, биополимеры или что-то совсем иное — материалы, которые растут сами, не требуют чистых комнат и после смерти становятся удобрением.

Что ж, этот путь не обещает быстрых побед. Зато требует колоссальных инвестиций, политической воли и, самое трудное, изменения культуры — и производственной, и потребительской. Но у нас нет другого пути, который давал бы хоть какую-то надежду на то, что мы не исчезнем в пыли, которую сами же и подняли. А пыль, как известно, поднимается быстрее, чем кажется. Вопрос только в том, успеем ли мы остановиться, пока она не засыпала всё окончательно. И хватит ли у нас ума и воли не просто мечтать о «нежности к грядущему дню», а выстроить под этот день прочный фундамент. Из того, что есть. Из песка, из леса, из грибов, из отходов и из упрямой веры в то, что человек — существо, способное на большее, чем бесконечное потребление и самоуничтожение.

Спасибо.