Глава 1. Зона «Дракон»

1.

Зона «Дракон» (Восточная Азия): Контролируется альянсом крупнейших китайских и японских корпораций.

За окном, в пятистах метрах над землей, бесшумно скользили флаеры. Сотни, тысячи — как стая светящихся рыб в ночном океане. Шанхайский мегаполис никогда не спал. Макс привык к этому свечению за три года, но так и не полюбил.

Он стоял у прозрачной стены и смотрел вниз, где едва заметными муравьями проползали редкие электромобили — игрушки для богатых ретро-фанатов, рассекающих по земле, как по музею. Глупость. Но сейчас мысли были не о том.

Макс провел ладонью по холодному стеклу. День выдался тяжелый. С утра — проблемы из-за сбоя в тестовой среде. Формально сбой случился не по его вине, но, как всегда, крайними назначали иностранцев. Потом три часа переписывал модуль шифрования, потому что программисты накосячили с открытыми ключами, а признаваться в этом не захотели — рейтинг упадет. Макс уже знал эту кухню: в «Цифровом Шелке» правда стоила меньше рейтинга.

Он вздохнул. Впереди еще месяц этой карусели. Месяц — и домой. В Москву, где можно дышать не оглядываясь, где не считают каждую твою цифровую тень, где воздух пахнет иначе. Или это просто ностальгия? Он уже не понимал.

2.

Дверь модуля открылась с тихим шипением.

— Я дома.

Ли скинула туфли у порога — жест, который она привезла из Москвы, где родилась и выросла. Здесь, в китайской зоне, где каждый шаг фиксировался рейтингом, а каждая вещь имела свой цифровой след, этот маленький человеческий жест казался бунтом.

Макс обернулся. Она стояла в свете голографических панелей, тонкая, как стебель, с усталой улыбкой на лице.

— Иди сюда, — сказал он.

Она подошла, уткнулась лбом ему в грудь. Изящная, невысокая, почти миниатюрная — его подбородок удобно ложился ей на макушку, когда он обнимал ее сзади. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, открывали тонкую шею с маленькой родинкой под правым ухом. У нее были узкие ладони с длинными пальцами — пальцы пианистки, хотя на пианино Ли никогда не играла; только на панелях управления, собирая коды быстрее любого фокусника. И глаза — разрез узкий, китайский, но цвет... цвет у нее был странный: в серых сумерках казался просто темным, а при ярком свете, особенно утром, вдруг проступала зелень —  глубокая, какая бывает у северных рек. Русская зелень в китайском разрезе. Макс мог смотреть в эти глаза бесконечно.

Он обнял её, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из её плеч. Вдохнул запах  её волос — тонкий, прозрачный, с лёгкой свежей горчинкой, и  вдруг провалился в воспоминание. Три года назад, Москва, их первая ночь. Ли приехала к нему в его квартиру в новом районе, где дома уже цепляли крышами за облака, меняя свой цвет, в зависимости от погоды, как хамелеоны, и флаеры роились вокруг посадочных площадок, словно пчелы вокруг диковинных цветов. 

Они пили вино, и она смеялась, запрокидывая голову, открывая эту самую шею с родинкой. А потом... потом была ночь, долгая, жаркая, с ее пальцами, вцепившимися ему в спину, с ее шепотом, с ее телом, которое оказалось таким отзывчивым, таким жадным до ласки. Она кусала его плечо, чтобы не кричать — вдруг умный дом  расценит это как крик о помощи, —  а он гладил ее волосы, мокрые от пота, и чувствовал, что готов умереть за эту женщину. Прямо сейчас. Сию секунду.

— Есть будешь? — спросил он, прогоняя видение.

— А что есть?

— Синтезатор предлагает  вам, сударыня, шесть вариантов ужина,  —   с деланной серьезность сказал Макс —  все с идеальным балансом.

Ли подняла голову, посмотрела с прищуром:

— А настоящая еда?

— Есть еще чай. Настоящий.

— Чай. — Ли почти простонала это слово с наслаждением. — Господи!  Как я хочу зеленый чай!

Она прошла к шкафчику, достала жестяную коробочку. Пальцы ее дрожали, когда она открывала крышку и втягивала в себя чайный запах.

— Ты чего? — Макс подошел сзади, положил руки на плечи.

— Ничего. — Она мотнула головой. — Просто... соскучилась.

Макс понимал: не по чаю. По дому. По далекому дому, там, в России. По воздуху, которым можно дышать без ощущения, что тебя взвешивают на невидимых весах. Он и сам часто видел теперь во сне московские улицы — широкие, засыпанные снегом, по которому можно идти и не чувствовать, что за тобой следят.

Месяц остался, — сказал он. — Тридцать один день. Терпи. Что у тебя сегодня было?

— Ван Ю опять приходил —  сказала Ли, и по ее дрогнувшему голосу  Макс снова почувствовал в ней то же самое напряжение, какое растаяло было под его обнимающими руками.

Ван Ю, человек с глазами рыбы и улыбкой пластикового манекена,  был начальником отдела внутренней безопасности корпорации «Синьхуа Цифровой Шелк» — той самой, где они работали над проектом «Нерушимый щит». Система шифрования нового поколения, которая должна была защищать от взлома каналы связи между российским и китайским зонами. Макс был ведущим специалистом по криптостойкости.  Ли работала над другой частью проекта, и ее офис располагался на этаж выше того, где находился Макс. А Ван Ю курировал их с точки зрения «государственных интересов», что на практике означало тотальную слежку, регулярные проверки и бесконечные подозрения. Макс не любил Ван Ю. Слишком гладкий, слишком правильный, слишком долго задерживающий взгляд на Ли.

— И что? — спросил Макс

— Принес орхидею. Сказал, что это просто знак внимания. Что восхищается моей работой. Что хочет, чтобы я знала: у меня есть покровитель.

— Твою мать, — выдохнул Макс, все это время смотревший на Ли с напряженным вниманием.

— Ли, это...

— Я знаю. Она села напротив, обхватила пуками колени — Он становится слишком навязчив.

Макс чувствовал, как в груди у него закипало холодное бешенство. Он знал этот тип. Такие, как Ван Ю, привыкли получать всё. Они не отступают. Они давят медленно, методично, с улыбкой.

— Надо сообщить в службу безопасности, — сказал он. — Это же домогательство.

Ли горько усмехнулась:

— Макс, он ведь сам и есть — служба безопасности. И на кого я буду жаловаться? На себя?

Макс молчал. Она была права. В «Синьхуа Цифровой Шелк» Ван Ю был богом и царем в одном лице. Его слово могло остановить проект, депортировать любого иностранца, понизить рейтинг до нуля любому китайскому специалисту, будь он хоть семи пядей во лбу.

— Месяц остался, — снова сказал Макс, глядя на жену. — Тридцать один день.

— Тридцать один, — эхом отозвалась Ли. — Я считаю. И помолчав, сказала:  — Давай лучше чай пить. И давай про ребенка поговорим. Я сегодня весь день об этом думала, покуда этот Ван Ю мне все настроение не испортил.

— Хорошо, — ответил Макс, все еще ощущая легкую нервную дрожь в мышцах, — давай пить чай.

Ты у нас главный распорядитель чайной церемонии, тебе и чайник  в руки.

— Не хочу я  никаких церемоний, — отшутилась Ли. — Пусть Аладдин все делает. Вон вода у него уже готова. Аладдином Ли называла всю автоматику умного дома вместе с кухонным блоком, который действительно уже нагрел воду до нужной температуры и теперь аккуратно заливал ее в заварочный чайник.

— Знаешь, —  говорила Ли, держа в своих тонких пальцах изящную кружку из тонкого китайского фарфора — я сегодня поднималась домой и думала: а ведь здесь могло бы быть неплохо. Технологии, комфорт, стабильность. Если закрыть глаза на то, к чему привела эта их система рейтингов. Люди фактически  разделены на касты, в каждой касте все одинаковы, как серые мыши, каждый боится сделать хоть полшага в сторону. Хуже всего тем, кто оказался в самом низу - они живут как будто в другом времени. Это ужасно.

Мы уедем,— сказал Макс жестко. У нас будет ребенок, у нас будет дом в Москве, у нас будет нормальная жизнь. Без этого. — Он кивнул в сторону окна, за которым где-то внизу разноцветными огнями и всполохами реклам сиял равнодушный город.

—  В американском кластере еще хуже, —  сказала Ли. —  Страшно подумать, что у них там творится. «Бессмертные» и рабы. Настоящая дикость, только с нанотехнологиями и квантовыми компъютерами.

— Не думай об этом. — Макс погладил ее по плечу. — Мы туда не поедем. Нам туда не надо.

Некоторое время они молчали, маленькими глотками допивая терпкий напиток, пахнущий живой зеленью далеких чайных плантаций. За окном проплыл патрульный флаер —  медленно, как акула в ночном океане. Макс проводил его взглядом.

— Слышала новости? — спросил он. — Американцы вывели на орбиту еще три платформы с вольфрамовыми стержнями. Теперь у них ровно пятьдесят таких над нашими головами.

— У нас  их не меньше. И у китайцев тоже, — ответила Ли. — Даже у некоторых корпораций такие платформы уже  есть.

Они снова замолчали. Тема орбитальных платформ была больной для всех. Каждый знал: над головой, в тридцати-пятидесяти километрах, висят тонны металла, готовые в любой момент обрушиться на любой город. Вольфрамовые стержни, разогнанные гравитацией, били с точностью до сантиметра и с мощностью, сравнимой с ядерным взрывом — только без радиации. Чистое, стерильное уничтожение.

3.

— Ладно, — Ли тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. — Давай о хорошем. О ребенке.

Макс оживился. Эта тема была для них обоих источником света в этом сумрачном мире.

— Давай. Ты сегодня получила доступ к базе?

— Получила. — Ли развернула голограмму прямо в воздухе. — Смотри, что есть у нас в России.

В воздухе вспыхнули таблицы, графики, схемы — все опции генной коррекции, доступные гражданам Российского кластера в 2075 году.

— Базовый пакет, — водила пальцем Ли, — исключает 15 000 известных патогенных мутаций ДНК, все наследственные заболевания. Это бесплатно, для всех, как прививки.

— Хорошо, — кивнул Макс. — Дальше.

— Дальше — платные опции. Усиление иммунитета до абсолютного. Ускоренный метаболизм. Когнитивные способности — математика, лингвистика, пространственное мышление, память. Физические параметры — выносливость, скорость реакции, мышечная сила.

— Каковы наши возможности? — спросил Макс.

— Немного выше средних, ты же знаешь. Пока что это очень дорого. Мы сможем выбрать разве что три  усиления.

Они задумались. Макс смотрел на голограмму и видел не цифры, а лицо будущего ребенка — пока еще размытое, неясное, но уже бесконечно родное.

— Математику, — сказал он. — Обязательно математику. И лингвистику. Чтобы мог работать с кодами, как ты.

— А физические? — спросила Ли. — Для мальчика это важно. Хотя самое важное – это здоровье. Надо обязательно выбрать максимальный иммунитет.

— Тогда иммунитет, математику и силу. Чтобы и голова работала, и тело не подводило. Кстати, я тебе рассказывал про открытие новосибирцев?

— Про что?

— Про энергетический каркас. Они доказали, что у эмбриона есть не только генетический код, но и полевая структура — что-то вроде голограммы, по которой строится тело. Раньше это считалось эзотерикой, а теперь — научный факт. И они научились на это влиять. То есть, можно менять не только гены, но и...

— Душу, — тихо сказала Ли. — Если хочешь, называй это душой. Информационно-энергетическую матрицу. И что это дает?

— Потенциально — всё. Способности, которые не заложены в генах. Интуицию, эмпатию, может быть, даже то, что раньше называли паранормальным. Но это пока еще очень спорно. Многие считают, что это уже не человек получится, а... не знаю. Монстр? Или бог? Что ты об этом думаешь? — спросил Макс.

— Если мы сможем дать ребенку не только здоровье и силу, но и... что-то еще. Что-то, что сделает его лучше нас. Мы должны пойти на это?

Ли долго молчала, глядя на голограмму.

— Я думаю, — сказала она, наконец, — что человек — это не набор свойств. Это выбор. Если наш ребенок вырастет, и будет выбирать добро, помогать другим, любить — какая разница, как это получено? Генами или полем?

Макс обнял жену, прижал к себе.

— Ты у меня умная, — сказал он. — Я тебя за это и люблю.

— Только за это?

— И за другое тоже. — Он усмехнулся, снова вспомнив их первую ночь, ее пальцы, впившиеся ему в спину, ее шепот, ее глаза, расширенные от страсти и счастья. — За многое.

— Знаешь, чего я боюсь? — вдруг сказала Ли. — Я боюсь, что мы не справимся. Что дадим ему слишком много или слишком мало. Что он вырастет и спросит: «Зачем вы сделали меня таким?»

— А я боюсь другого. Я боюсь, что он спросит: «Почему вы не дали мне шанса быть лучше?»

Они замолчали. Голограмма погасла, оставив после себя только легкое свечение в воздухе.

Макс попросил Аладдина включить генератор локальной реальности, и они с Ли оказались на берегу моря.

Был час заката. Огромное красное солнце уже коснулось горизонта, волны слегка шуршали мелкой галькой у них возле самых ног.

Макс сидел, обнимая жену, положившую голову ему на плечо, и смотрел на уходящее за море солнце. И верил, что у них всё будет хорошо. Потому что иначе было нельзя. Потому что внутри Ли росла новая жизнь. Потому что любовь — это единственное, что еще имело смысл в этом мире, который был разделен на враждующие кластеры, опутан сетями наблюдения и накрыт тенью боевых космических платформ.

Где-то высоко, за облаками, жили своей жизнью орбитальные города, лунные станции, стартовые площадки для кораблей, улетающих к Марсу, а здесь, в их собственном мире, было тепло и спокойно. Пока еще спокойно.

Глава 2. Подстава.

1

Телефон пискнул в семь утра, когда Макс еще досыпал, уткнувшись лицом в подушку.

Ли взглянула на экран — и сердце остановилось, потом забилось где-то в горле.

— Жду вас в 19:00 в «Седьмом небе». Приходите одна. Разговор важный. Отказ не обсуждается.

Она стерла сообщение. Посмотрела на Макса — спал, раскинув руки, темные волосы разметались по подушке. Лицо во сне спокойное, почти мальчишеское.

— Не разбудить. Не показывать. Ничего не показывать.

Она встала, прошла в душевую, включила воду на полную. Стояла под прохладными струями, прижавшись лбом к холодному кафелю. Руки дрожали.

— Он не посмеет. Мы слишком ценные специалисты. Контракт на межправительственном уровне. Он не посмеет.

Но внутри уже полз холодок — липкий, нехороший. Она знала таких, как Ван Ю. Эти всегда смеют.

2

«Седьмое небо» висело над городом прозрачной каплей — сто двадцатый этаж, стеклянный пол, под которым проплывали флаеры. На закате здесь было красиво — красное солнце и  огромное небо на котором закатные цвета плавно переливались от голубого до оранжевого.

Ли поднялась на лифте — прозрачная кабина ползла вверх, и город уходил вниз, мельчал, превращался в игрушечный.

Ван Ю уже ждал. Сидел за столиком у самой стены, в безупречном костюме, с бокалом золотистого напитка в руке. При виде Ли поднялся, улыбнулся своей пластиковой улыбкой.

— Ли, спасибо, что пришли. Вы прекрасно выглядите.

Она села напротив. Коснулась пальцами стола — холодный, стеклянный.

— Я не буду пить, — сказала она, когда Ван Ю пододвинул бокал.

— Как хотите. — Он убрал руку. — Как работа? Проект движется?

— Ван Ю,  давайте без предисловий.

Он посмотрел на нее долгим взглядом. В глазах — пустота, холодная, рыбья.

— Хорошо. Без предисловий.

Достал из кармана маленькую коробочку, обтянутую черным шелком. Открыл. На бархате лежала жемчужина — крупная, тяжелая, иссиня-черная с зеленым отливом.

— Это не только подарок. Это символ. Черный жемчуг — редкость. Как вы. Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Ли смотрела на жемчужину. Красивая. Мертвая.

Ван Ю откинулся на спинку кресла, разглядывая ее — долго, откровенно, с тем особенным мужским взглядом, от которого внутри все сжималось.

— Вы знаете, Ли, я наблюдаю за вами давно. Три года. Как вы работаете, как двигаетесь, как улыбаетесь. Вы не такая, как другие. В вас есть... глубина.

— Ван Ю...

— Позвольте закончить. — Он поднял ладонь, останавливая ее. — Я знаю о вас всё. Где родились, где учились, почему уехали в Россию, почему вернулись. Знаю, что ваш отец был противником нашей Системы, и умер в тюрьме. Знаю, что мать уехала в Россию. Знаю, что Россию вы считаете родиной, хотя в вас течет китайская кровь.

Ли молчала. Внутри все заледенело.

— Я предлагаю вам остаться. — Ван Ю подался вперед. — Выйти за меня. Развестись с вашим русским.

—В Китае полмиллиарда молодых женщин. Вам этого мало? Вы с ума сошли?

— Нисколько. Я хочу Вас— Он улыбнулся, и от этой улыбки у Ли похолодела спина. — Я дам вам всё. Высший рейтинг — «золотой дракон». Любые возможности для вашего будущего ребенка. Здесь, в нашей зоне, ваш сын или дочь будет принадлежать к элите. Элитное образование, элитная медицина, элитное будущее. Никаких ограничений.

— Я хочу, чтобы у моего ребенка был отец, которого я люблю.

Ван Ю вздохнул, как учитель, уставший от тупого ученика.

— Отец? — Ван Ю усмехнулся. — Ваш Макс — иностранец. Временный. Ничтожество с точки зрения нашей системы. Вы хотите, чтобы ваш ребенок был таким же?

— Я люблю мужа. Мы уезжаем через три недели.

— Упрямство, — Ван Ю покачал головой, как учитель над глупым учеником. — Это качество погубило вашего отца. Не повторяйте его ошибок.

Ли резко встала.

— Я ухожу.

— Сядьте.

Голос стал другим — жестким, как лезвие. Ли замерла. Ван Ю наклонился к ней вплотную. Она чувствовала его запах — дорогой парфюм, который ей показался стерильным и безжизненным.

— Вы никуда не уедете, Ли. Слушайте меня внимательно. Если вы откажете, я вас просто уничтожу. Вам не позволят вернуться в Россию — я лично заблокирую выезд. Вашего ребенка отнимут сразу после родов. Вы не узнаете, где он, как он, что с ним. Государственный центр воспитания для людей низших рейтингов — знаете, что это такое? Сорок процентов младенческой смертности. А выжившие становятся био-рабочими. Вы никогда не увидите своего сына или дочь. Никогда.

Ли молчала. Силой воли старалась удержать дрожь в руках.

— И Макс... — Ван Ю наклонился к самому уху. — Макс не уедет. С ним может случиться несчастный случай. Я придумаю что-нибудь эффектное. Он отстранился, снова надевая маску вежливости.

— Вы чудовище.

— Я реалист. — Ван Ю откинулся на спинку кресла, снова становясь вежливым, спокойным, пластиковым. — У вас есть неделя, Ли. Неделя, чтобы подумать. Я не тороплю. Хорошенько взвесьте всё. Ваша любовь — против жизни вашего мужа и вашего будущего ребенка. Выбирайте. И запомните: каждый ваш шаг под контролем. Каждое слово. Не пытайтесь предупредить мужа. Не пытайтесь бежать. Это только навредит Вам.

Ли встала и пошла к лифту. Спина прямая, ноги ватные. Она чувствовала его взгляд между лопаток — как иглу, как тонкий холодный нож. В стеклянном полу под ногами проплывали флаеры — маленькие, игрушечные, равнодушные. Черная жемчужина осталась лежать на столе.

3.

Она вошла в модуль через полчаса. Макс сидел на подоконнике, не зажигая свет. При ее появлении поднял голову.

— Ты долго.

— Извини. — Она улыбнулась — через силу, фальшиво, сама это чувствуя. — Протоколы эти дурацкие.

— Ли.

Он подошел. Встал напротив. Взял ее лицо в ладони — осторожно, как самую хрупкую вещь на свете.

— Что случилось?

— Ничего. — Она сглотнула комок в горле. — Правда, Макс. Всё хорошо.

Он смотрел в ее глаза долго, очень долго. Потом медленно кивнул и притянул к себе, обнимая крепко, как перед расставанием. Она чувствовала его сердце — оно  билось часто, встревоженно. И свое — готовое выскочить из груди.

— Ты бы сказала мне, если что? — спросил он в макушку. — Если беда?

— Сказала бы, — шепнула она, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Обязательно сказала бы.

Они стояли обнявшись, и каждый чувствовал, что завтрашний день уже не будет прежним.

Но никто не решался сказать об этом вслух.

Ли прижималась к Максу, вдыхая знакомый запах его кожи — чуть горьковатый, мужской, надежный. И думала о том, что расскажет ему всё завтра. Или послезавтра. Или через неделю, когда кончится этот безумный срок, установленный Ван Ю.

А Макс гладил ее по спине, чувствуя, как дрожат позвонки под тонкой тканью блузки, и понимал: что-то сломалось. Что-то пошло не так. Но что — она не скажет. Пока не скажет.

4

Три дня прошли как в тумане.

Ли работала, ничем не выдавая того, что происходило у нее в душе. Улыбалась коллегам, отвечала на вопросы, писала свои коды. Ван Ю не появлялся, не писал. Тишина — хуже любых угроз.

Макс видел, что с ней что-то не так. Она стала другой — задумчивой, отстраненной. Ночью прижималась к нему во сне, и он чувствовал — не спит, дышит слишком ровно, затаённо.

— Ли, — сказал он на третью ночь. — Что происходит?

Она молчала долго. Потом ответила:

— Ничего. Всё хорошо. Просто устала.

Он не поверил. Но давить не стал — не умел.

5

Утром четвертого дня Макс столкнулся в коридоре с сисадмином. Тот шел, вжав голову в плечи, мелкий, незаметный, с бегающими глазами. Макс кивнул — Чжан Вэй дернулся, отвел взгляд и быстро прошмыгнул мимо. Странно. Но Макс забыл через минуту.

Чжан Вэй сидел  в кабинете Ван Ю и отчаянно потел. Руки на коленях дрожали.

Ван Ю без предисловий положил перед ним кристалл-носитель.

— Здесь вирус. Ты внедришь его в терминал Макса.

Чжан Вэй побелел.

— Господин Ван Ю, это... это незаконно. Система защиты фиксирует каждое движение. Меня вычислят за секунду. Меня посадят.

— Тебя посадят, если ты откажешься, — спокойно сказал Ван Ю. — Я посмотрю логи твоей переписки за последний год. Найду, к чему придраться. Нарушение протоколов, подозрительные контакты, нелояльность. Твой рейтинг упадет ниже плинтуса. Твоя семья — жена, дети — ты знаешь, что с ними будет?

Чжан Вэй сглотнул. Пот катился по вискам, щекотал кожу.

— Но как? Система... там ... многоуровневая защита, она не пустит...

— Я организую сбой. — Ван Ю перебил его, — четыре миллисекунды окна. Ты должен успеть за это время пробить брешь в его песочнице и залить эти файлы в корневую директорию его терминала. Файлы помечены грифом «Совершенно секретно. Безопасность кластера». После этого я со своими людьми проведу внезапную проверку.

— А если он заметит? Если сотрет?

— Не сотрет. Вирус маскируется под системный лог. Макс даже не поймет, что что-то прилетело. Будет думать — обычный глюк платформы.

Чжан Вэй молчал. Руки тряслись так, что он спрятал их под стол.

— У тебя есть час, — сказал Ван Ю. — Иди.

Сисадмин взял кристалл, как ядовитую змею. Вышел в коридор, прислонился к стене. Ноги едва держали его.

6

Макс работал над кодом. День тянулся медленно — мысли о Ли не отпускали, лезли в голову, мешали сосредоточиться.

Макс, прошелся по модулю чтобы хоть немного размять мышцы и развеять тяжелые мысли.

Вдруг экран моргнул. Система на секунду зависла — четыре миллисекунды, меньше удара сердца — и снова ожила.

Через три минуы дверь бесшумно открылась

Вошли Ван Ю и четверо вооруженных людей в форме внутренней безопасности. Черные комбинезоны, нашивки, оружие на поясах.

— Господин Макс, — Ван Ю улыбнулся своей пластиковой улыбкой. — Прошу вас отойти от терминала.

Макс медленно поднялся. Внутри — холод, но голос ровный:

— В чем дело?

— Обыск. Поступил сигнал об утечке данных.

Один из охранников сел за терминал, начал сканирование.  Макс следил за его действиями, чувствуя, как холодеет спина.

— Есть, — сказал охранник через минуту. — В корневой директории. Датировано сегодняшним числом. Гриф «Совершенно секретно. Безопасность кластера».

На голограмме всплыли файлы — красные метки, иероглифы, цифровые подписи. Макс никогда не видел их в жизни.

Ван Ю подошел, посмотрел. Повернулся к Максу — лицо изобразило праведный гнев.

—  Кража секретных данных, относящихся к безопасности кластера. Господин Волков, вы арестованы.

Макс смотрел на него и видел: это подстава. Чистая, профессиональная, красивая.

— Это не мои файлы, — сказал он спокойно. — Меня подставили.

— Разберемся, — кивнул Ван Ю. — В камере.

Охранники взяли Макса под руки. Крепко, профессионально — не вырвешься.

На выходе из модуля Макс увидел Чжан Вэя. Сисадмин стоял в коридоре, вжав голову в плечи, мелкий, серый, мокрый от пота. Их взгляды встретились на секунду — и Чжан Вэй отвел глаза, уставился в пол.

Макс все понял.

— Сука, — сказал он тихо. — Продажная сука.

Охранники толкнули его в спину.

7

Ли сидела за терминалом, когда дверь распахнулась. Вошел Ван Ю — один, без охраны. Улыбался.

— Ваш муж арестован, — сказал он без предисловий. — Шпионаж. Кража данных. Смертная казнь.

Ли медленно встала. Внутри — все оборвалось, рухнуло, провалилось в ледяную пустоту. Но лицо — лицо оставалось спокойным.

— Это вы. Вы подставили его.

Ван Ю улыбнулся шире.

— У вас есть выбор, Ли. Всё еще есть. Я могу замять дело. Могу сделать так, что его тихо депортируют. Могу даже доказать вашу непричастность. Но вы знаете цену.

Ли молчала. Смотрела на него — в эти пустые рыбьи глаза — и молчала.

— У вас есть сутки. Завтра в это же время дело будет передано руководству корпорации. Подумайте.

Он ушел. Ли стояла, вцепившись пальцами в край стола.

8

Консул ответил через минуту. Лицо в голограмме — усталое, интеллигентное, с внимательными глазами.

— Сергей Дмитриевич, — Ли говорила быстро, сбивчиво, слова натыкались друг на друга. — Это Ли Син, жена Максима Волкова. Мы работаем в «Синьхуа Цифровой Шелк». Макса только что арестовали. Обвиняют в шпионаже. Это подстава, я знаю точно. Ван Ю, начальник службы безопасности, он давно меня преследует, я отказала ему, и теперь...

— Тише, тише, — остановил ее консул. Голос спокойный, ровный. — Я знаю, кто вы. Ваш проект на контроле правительства. Что конкретно произошло?

Ли рассказала — коротко, четко, стараясь не срываться. Про жемчужину, про угрозы, про арест, про сутки.

Консул слушал, кивал.

— Я понял. Сделаю запрос в Министерство общественной безопасности китайской зоны. У нас есть договоренности о правовой защите граждан. Максим — гражданин России, его нельзя просто так...

— У меня сутки, — перебила Ли. — Ван Ю сказал — сутки, потом дело передадут огласке.

— Сутки? — Консул нахмурился. — Мало. Но я попробую. Есть там один контакт, я дам ему знать.

— Спасибо.

— Держитесь. Я перезвоню.

Связь оборвалась.

Дверь открылась. Вошли двое в форме.

— Госпожа Ли, вам предписано покинуть рабочее место и находиться в жилом модуле. Средства связи изымаются. До выяснения обстоятельств.

Один протянул руку. Ли медленно отдала телефон

Ее вели по коридору. Она шла ровно, прямо, не оглядываясь. В голове стучало: — Это моя вина. Надо было  предупредить  Макса. Что теперь делать?

9

Ночь была длинной.

Ли сидела, обхватив колени руками, думала о Максе — где он сейчас, в какой камере, бьют ли его, страшно ли ему. Представляла его лицо — усталое, злое, но не сломленное. Он не сломается. Он сильный.

Думала о ребенке — маленьком, еще не родившемся, который толкался внутри слабыми, робкими толчками. Он ничего не знал. Не знал, что его отца украли, что его мать сидит одна в пустом модуле, что за окном — враждебный город, а над головой — вольфрамовые стержни на орбите.

Думала о Ван Ю. О его улыбке. О его голосе, перечисляющем, что с ней будет.

«А если я соглашусь? — шепнул внутренний голос. — Если соглашусь, Макс останется жив. Ребенок будет в безопасности. Да, ценой... но цена — это я. Только я».

Она почти поверила. Почти.

Потом вспомнила глаза Макса. Как он смотрел на нее утром, когда думал, что она спит. Как обнимал — крепко, надежно, как стеной закрывал от всего мира. Как говорил: — Три недели. Еще три недели, и мы дома.

Нет. Она не предаст.

Она будет бороться. Ради Макса. Ради ребенка. Ради той жизни, которую они планировали.

Ли встала, подошла к окну вплотную. Стекло было холодным. Внизу, в пятистах метрах, пульсировал огнями Шанхайский мегаполис.

— Я не сдамся, — сказала она вслух. — Слышишь, Макс? Я тебя вытащу!

Глава 3. Выбор

1

Четыре дня. Ли сбилась со счета на вторые сутки.

Она ходила по модулю — десять шагов в длину, десять  в ширину..

Спать не могла. Ложилась на кровать и лежала с открытыми глазами. Ворочалась. Вставала.. Смотрела на огни.

Есть не хотела. Синтезатор предлагал еду — она проходила мимо. Только вода. Стакан за стаканом, чтобы заполнить пустоту внутри.

Ребенок толкался. По вечерам, ближе к ночи, начинал пинаться — слабо, робко, как будто спрашивал: «Мама, что с нами? Где папа?» Ли клала руку на живот, гладила через тонкую ткань футболки.

— Скоро, — шептала. — Скоро все узнаешь.

На четвертый день утром дверь открылась.

Ли вскочила с кровати, прижав руки к груди. Вошел человек в форме службы безопасности. Молча положил на стол телефон. Молча вышел.

Ли смотрела на экран. Руки дрожали.

Пошел видеовызов.

— Ли? — лицо консула на экране выглядело усталым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Вы как?

— Нормально. — Голос сел, пришлось прокашляться. — Что с Максом?

Консул вздохнул.

— Проверка закончена. Вы вне подозрений. Вам предписано досрочно вернуться в Россию. Сегодня же. Билеты уже оформлены.

— А Макс?

— Дело Макса передано из  службы внутренней безопасности корпорации во Второй департамент стратегической разведки «Восточный ветер». Ван Ю теперь не сможет ни на что влиять.

Ли выдохнула. Впервые за четыре дня — выдохнула.

— Его освободят?

Консул помедлил.

— Ли... китайская сторона не снимает обвинений. Ему гарантировано сохранение жизни. Не казнят, но и не освободят. Он останется в их распоряжении.

— В их распоряжении? — Ли почувствовала, как внутри все обрывается. — Что значит — в распоряжении?

— Я не знаю подробностей. Но мы будем добиваться его освобождения. Будут запросы, переговоры. Возможно, обмен. Это может занять месяцы. Или годы.

Годы.

Слово повисло в воздухе, тяжелое, как вольфрамовый стержень.

— Годы, — повторила Ли. — Ребенок родится через полгода. Он не увидит.

Консул молчал. Что он мог сказать?

— Я буду бороться, — сказала Ли. — Там, в России. Найду способ.

— Я знаю. — Консул кивнул. — Вы сильная. Держитесь. Сегодня в восемнадцать — вылет. Космический лифт до орбитальной станции, оттуда – рейс до Москвы. Вас встретят. Лицо консула растаяло в воздухе

2

Макс потерял счет дням.

В модуле, где его содержали, не было окон. Только стены — стерильно-белый пластик, койка, тусклый свет под потолком. Свет загорался каждые два часа — проверка. Спать удавалось урывками, в промежутках.

Его не били. Не пытали. Только допрашивали — одни и те же вопросы, одни и те же лица. «Кому передавал данные?» — «Никому. Это подстава». — «Признавайся, будет легче». — «Не в чем признаваться».

Они уходили. Он оставался.

Он похудел. Оброс щетиной. Под глазами залегли черные круги. Синтезированную еду впихивал в себя через силу, потому что надо. Пил воду. Смотрел в стену. Думал о Ли.

Где она? Что с ней? Сдержал ли Ван Ю угрозы? Каждую ночь он видел ее лицо — во сне, в полусне, в бреду. Ее глаза, ее улыбку, ее пальцы, ее шею с маленькой родинкой под ухом. Просыпался от собственного стона.

На пятый день — или шестой, или седьмой — дверь открылась.

Вошел человек в дорогом костюме. Не в форме. Лет сорока, с лицом, которое ничего не выражало. Глаза — умные, цепкие, холодные. Сел на единственный стул напротив Макса. Смотрел долго, изучающе.

Макс молчал.

— Меня зовут Тянь Хао, — сказал человек на чистом русском. — Второй департамент стратегической разведки «Восточный ветер». Ваше дело передано нам.

Макс ждал.

— Вы знаете, что вам грозит? Шпионаж в пользу иностранного государства. По нашим законам — смертная казнь. Но есть нюанс.

— Какой?

— Вы нам нужны. Вы специалист высокого класса. Искусственный интеллект, криптография, нейросети. Плюс физические данные — рост, вес, выносливость, реакция. Мы хотим сделать вам предложение.

— Предложение?

— Вы соглашаетесь работать на нас. Добровольно. Взамен — ваша жена беспрепятственно возвращается в Россию. Сегодня же. Гарантия полной безопасности. Свободный вылет.

У Макса внутри все оборвалось, потом забилось часто-часто.

— Ли? Она... она свободна?

— Будет через несколько часов. Если вы согласитесь.

— А что буду делать я?

Тянь Хао усмехнулся.

— Станете суперагентом. Лучшим из лучших. Мы вложим в вас столько, сколько не вкладывали ни в кого.

Он рассказывал спокойно, буднично, как о расписании поездов.

— Три месяца подготовки. Генная модификация по полной программе. Ваше тело превратят в идеальный инструмент.

— Что значит — генная модификация?

— Перепрограммирование генома для того, чтобы обеспечить расширенные возможности организма. Первое — это адаптивность к среде. Частичный фотосинтез — меньше будет потребности в пище. Анаэробное дыхание — сможете находиться без воздуха около часа. Терморегуляция — выдерживать от минус пятидесяти до плюс семидесяти. Кожа будет менять цвет, темнеть на солнце, светлеть на морозе.

Макс слушал, с трудом веря в реальность происходящего.

Расширенный спектр зрения — увидите инфракрасный и ультрафиолетовый диапазоны. Будете слышать ультразвук и чувствовать различные виды излучений, и сможете отключать их восприятие с помощью встроенных фильтров…

— Глаза? — перебил Макс. — Вы мне глаза будете оперировать?

— Не оперировать. Модифицировать на клеточном уровне.

Слушайте дальше. Каковы будут Ваши физические возможности. Кости  — прочнее стали, мышцы — сильнее и выносливее нынешних в десять раз. Сила, скорость, выносливость — все значительно выше среднего уровня.

Макс молчал. Это звучало как бред. Как фантастика. Но он понимал: в засекреченных военных лабораториях всё это уже стало реальностью.

— Метаболическая универсальность. — Тянь Хао говорил, как лектор. — Сможете питаться чем угодно. Корой, насекомыми даже некоторыми пластиками, синтезировать нужное из любого субстрата. В условиях автономного выживания — незаменимо.

Симбиоз с микрофлорой — кишечник перепрограммируют. Внутри вас поселятся бактерии, которые будут синтезировать лекарства, витамины, нейромедиаторы.

Иммунная система абсолютной защиты. Ни один вирус, ни одна бактерия вас не возьмет.

Макс сглотнул, чувствуя, как его начинает трясти нервная дрожь.

Лицо Тянь Хао оставалось все таким же невозмутимым.

— Нейронная сеть повышенной проводимости, — продолжал он. — Миелиновые оболочки нервов станут толще, скорость передачи импульса возрастет до четырехсот метров в секунду вместо обычных ста. Время реакции — доли миллисекунды. Устойчивость мозга к травмам — даже серьезные повреждения будут компенсироваться мгновенным созданием новых нейронных путей.

Далее. Кровеносная система как адаптивный механизм. Дополнительные круги кровообращения, резервные капилляры, которые открываются только при необходимости. Эритроциты модифицируют — они станут суперэластичными, будут проходят через капилляры в десять раз меньшего диаметра. Кислорода будут нести в пять раз больше. При потере пятидесяти процентов крови организм перекроет второстепенные участки, бросит все ресурсы к мозгу и сердцу.

Тянь Хао замолчал. Смотрел на Макса.

— Вы станете другим человеком, — сказал он. — Почти не человеком.

Макс молчал долго. Минуту. Две. Потом поднял глаза.

— А дальше? Что потом?

После подготовки мы внедрим вас в Африку. В серую зону.

— В Африку?

— Вы под легендой бывшего члена криминальной банды нанимаетесь в одну из ЧВК, работающую на американскую корпорацию «Нексус Дженомикс». Они контролируют часть добычи лития в Африке. У них свои города, свои законы.

Макс слушал, и все острее ощущал себя зверем, попавшим в безжалостный железный капкан.

Но их основной профиль – это биотехнологии, — продолжал Тянь Хао. Литий для них не главное.  Это лишь источник доходов, часть которых идет на разработку биокиборгов  и систем управления людьми по биологическому нейроинтерфейсу, проще говоря, силой мысли.

— И вы допускаете, что это возможно?

—  Да, допускаем. Но об этом потом. Сначала — Африка. Полгода-год вы работаете в ЧВК. Показываете себя. Завоевываете доверие. Потом мы организуем перевод Вас в службу охраны важных персон этой корпорации на территории Северной Америки. «Территории Свободных Анклавов», как они себя называют, в  зону «Нексус».

Первая Ваша задача – стать сотрудником  охраны одного из директоров корпорации.

— И что дальше?

— Будете ждать. Год, два, пять. Ждать сигнала. Сигнал поступит, когда потребуется выполнить акцию. Акция будет очень рискованной. Скорее всего, вы погибнете.

Макс посмотрел на него в упор.

— Зачем вам агент, который погибнет?

— Затем, что другого шанса нет. Цель защищена так, что обычному агенту  к ней не подобраться. Только такой, как вы — с вашими данными, с вашей подготовкой сможет это сделать, а также выполнить и само задание. Вы станете идеальным оружием. Одноразовым. Но эффективным.

— Если он так откровенно говорит об этом, то значит, шансов спастись действительно не будет, —

  промелькнуло в голове у Макса

 — А теперь я скажу Вам самое главное. В Ваш мозг будет внедрен нейроинтерфейс наподобие того, что вшивают в мозги «серых рабов» в американской зоне. Через него  мы будем Вас отслеживать и контролировать. При любой попытке выйти из-под контроля Вы будете уничтожены. Когда Вы получите приказ действовать, мы также активируем его, и будем управлять Вашими действиями. Вы будете для нас роботом-смертником. Вы согласны?

Тишина.

— Вы согласны?

Макс молчал. В голове проносилось: Ли. Ее лицо. Ее улыбка. Ее руки. Ребенок, которого он не увидит.

— Моя жена точно уедет?

— Сегодня.

— И никто ее не тронет?

— Мы гарантируем. Ей обеспечен вылет в Москву. Она будет жить. Рожать. Растить ребенка. Макс кивнул.

— Я согласен.

Тянь Хао встал.

— Через час вас переведут в другой модуль. Начнется подготовка. Прощайтесь с собой прежним. Вы будете другим.

Он ушел. Дверь закрылась. Макс остался один.

3

Ночь бесконечна. Макс лежал на койке, смотрел в потолок. Спать не мог. В голове — калейдоскоп воспоминаний.

День свадьбы. Снег за окном. Она в белом — тонкая, хрупкая, невесомая. «Я согласна», — сказала она, и у него внутри все перевернулось. — Я готов умереть за эту женщину — думал он тогда. Также думал он и сейчас.

Беременность. Ее глаза, когда она показала тест. Ее улыбка. Как они строили планы — выбирали имя, обсуждали, спорили, математику или  лингвистику усилить.

— Пусть будет математика. И сила. Как мы с тобой вместе.

Он сжался в комок, прижимая колени к подбородку. Боль — физическая, режущая — сжала грудь. Дышать стало трудно.

Его не будет рядом с ней, когда она будет рожать. Он не услышит первый крик ребенка. Не подержит на руках. Не научит ходить.

Слезы — первый раз за много лет — потекли по щекам. Он не вытирал. Лежал и плакал в темноте, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла чужим, казенным, стерильным.

Потом вспомнил Ван Ю. Его глаза — пустые, рыбьи. Как он смотрел на Ли. И внутри поднялась злость — глухая, тяжелая, звериная.

Он вернется. Если выживет — вернется. Найдет этого ублюдка. Даже если придется пройти через ад. Даже если сам станет чудовищем.

Потом злость прошла. Осталась только усталость и пустота.

Он встал, подошел к стене. Прислонился лбом к холодному пластику.

— Ли, — шепнул он. — Ты слышишь меня? Я люблю тебя. Я всегда буду любить. Что бы со мной ни стало. Расти нашего ребенка. Пусть он знает: у него был отец, который его любил. Который выбрал его жизнь ценой своей.

Он стоял долго. Потом вернулся на койку. Закрыл глаза.

— Я сделаю это. Ради вас.

4

Ли шла по стеклянному коридору к посадке.

В руках — маленькая сумка. Все, что осталось от трех лет жизни в Шанхайском кластере. Фотографии, чай в жестяной коробке с потертым медведем, футболка Макса, которую она стащила в первый месяц знакомства.

Вокруг — люди. Пассажиры, встречающие, провожающие. Равнодушные лица, чужие глаза. Город сиял за стеклом — сотни небоскребов, тысячи флаеров, миллионы огней.

Она остановилась у окна. Посмотрела туда, где, как ей казалось, могла быть тюрьма. Где-то там, в бетоне и пластике, держали Макса.

Шлюз закрылся. Корабль вздрогнул, оторвался от земли.

Шанхайский мегаполис уходил вниз, мельчал, превращался в игрушечный городок, в пятно света на темной земле.

Ли смотрела в иллюминатор. Плакала. Но внутри — там, где бился маленький комочек жизни, — росла сталь.

Она будет бороться. Сколько понадобится. Она вернет Макса.

Корабль набирал высоту. В иллюминаторе уже синела бездна стратосферы, а где-то там, далеко впереди, за орбитальными платформами и вольфрамовыми стержнями, ждала Россия.

Глава 4. Квантовый ключ.

 

1

Здание Криптографического центра РАН, выполненное в стиле «кибер-барокко», напоминало многогранный кристалл, который кто-то разбил, а затем собрал заново, но не точно, а со сдвигом.

Его поверхность жила по законам, которые глаз не успевал отследить. Она была покрыта слоем активной оптики, и на ней постоянно сменялись абстрактные узоры, похожие на движущиеся математические фракталы. Иногда казалось, что по фасаду бегут волны — это система охлаждения распределяла тепло. А иногда на гранях проступали огромные, медленно вращающиеся простые числа — дань уважения основной специальности обитателей.

Внутри Центр был похож на собор, построенный безумным математиком. Атриум — главный зал — уходил вверх на сто метров, но потолка не было видно. Вместо него — мерцающая воронка из голограмм, где проецируются текущие задачи: миллиарды цифр текут в разных направлениях, сталкиваются, порождают новые комбинации и исчезают. Это не украшение. Это рабочий интерфейс. Криптографы поднимают голову и видят, как прямо над ними решается задача факторизации двухтысячезначного числа, или как распределяются ключи между спутниками квантовой связи, или как взламывается очередной протокол внешней цифровой атаки.

Самые главные голограммы — те, на которых в реальном времени отображается состояние защиты цифровых границ России. Когда все спокойно, они показывают медленно плывущие облака данных. Когда начинается атака, облака багровеют, сжимаются в точки, и по всему Центру, как по живому организму, пробегает едва уловимая дрожь —  он отражает удар.

Директор  Центра - Владимир Сергеевич Кольцов встретил Ли в своем кабинете.

Ли показалось, что он мало изменился с тех пор, как она работала здесь. Но время немного смягчило линии лица. Седые волосы — теперь их стало меньше. Аккуратная седая щетина покрывает щеки и подбородок, делая лицо более фактурным, почти библейским. Очки остались, но оправа стала толще, массивнее — теперь это не просто линзы, а статусный аксессуар человека, который может позволить себе выглядеть весомо. Тело чуть огрузло, но не потеряло поджарости — скорее приобрело основательность.

— Явилась, — сказал он вместо приветствия. — Проходи. Садись. Чаю хочешь?

— Нет, Владимир Сергеевич. Спасибо.

— Рассказывай.

Ли рассказала. Все. Сначала ровно, потом сбиваясь, потом опять ровно. Про Китай, про Ван Ю, про подставу и арест, про то, что времени почти нет. Консул сообщил, что на контакт по поводу Макса китайская сторона не идет, никакой информации о нем нет.

Кольцов молчал. Сидел, подперев голову рукой, и молчал. Потом встал, подошел к окну.

— Пойдем, — сказал. — Покажу, над чем мы сейчас работаем.

2

Они шли по большому залу. Пол был полупрозрачен. Под ногами, этажом ниже, видны такие же залы, люди, голограммы, и Ли казалось, что она  парит над бесконечностью.

Владимир Сергеевич шел своей обычной походкой с легкой  раскачкой, будто он шел против небольшого ветра, чуть наклонившись вперед — туда, где будущее..

— Ты понимаешь, Ли, — заговорил Кольцов, — мы стоим на пороге такого, что предыдущие войны покажутся детскими играми. На нас надвигается настоящий цифровой апокалипсис.  Первое — кража не данных, а самой личности. Цифровые реплики живых людей. Мы скоро совсем перестанем понимать, кто настоящий, а кто нет.

Ли слушала знакомый голос - высоковатый, слегка возбужденный, с интонациями вечного лектора.

— Второе — это квантовые компьютеры. Сегодняшние шифры они взломают за секунды. Все государственные тайны, все коммерческие секреты, все личные письма.

— И еще одна угроза — биологическая. Импланты, нейроинтерфейсы, биоинтегрированные устройства. И это уже не просто гаджеты. Это вход в человеческое тело. Кибератака на имплантированное сердце — и ты платишь выкуп, чтобы жить. Но дальше — хуже. Вирусы на синтетической ДНК. Нейровирусные агенты, перепрограммирующие синапсы. Взлом личности. Кража воспоминаний. Внедрение ложных убеждений. Человек перестает быть хозяином своего сознания.

Кольцов говорил, в общем, то, что Ли и сама знала, но она слушала молча. Она думала о Максе, о нейроинтерфейсе, который, возможно, будет в его голове. Чужая воля, влезающая в мысли.

— И последнее — автономные ИИ-армии. Искусственный интеллект, который. сам проводит разведку, сам взламывает, сам крадет,  сам планирует атаки и начинает войны. Без человека. Мы, люди, будем просто сидеть и смотреть, как наши творения убивают нас.

3

— Мы работаем над тем, что сможет этому противостоять, — Кольцов подвел Ли к одной из голограмм, — криптография на фундаментальных константах. Число пи, постоянная Планка, скорость света. Их нельзя подменить, не разрушив саму реальность. Невычислимая защита. Плюс квантовое распределение ключей — любой перехват сразу обнаруживается.

Ли смотрела на графики и формулы. Понимала всё. Каждый символ, каждую переменную.

— Наша система сможет сканировать эфир на наличие чужих нейроинтерфейсов, — продолжал Кольцов. — Распознавать протоколы управления. И при необходимости — перехватывать управление. Подменять сигнал.

— Сколько? — спросила Ли. Горло перехватило. — Сколько времени нужно, чтобы это реально заработало?

Кольцов смотрел на голограмму долго. Очень долго.

— Лет пять. Может, четыре, если форсировать.

Ли молчала. Внутри словно что-то оборвалось.

— Владимир Сергеевич, у меня нет пяти лет. У меня — месяцы. Может быть, дни.

Он положил руку ей на плечо. Рука тяжелая, теплая.

Я знаю, девочка. Я всё знаю. Оставайся у нас. Ты нужна здесь. Ты гениальный криптограф, твой вклад может ускорить работу. Может быть, через три года мы это сделаем.

— Через три года его уже не будет в живых.

Кольцов молчал. Что он мог сказать?

— У меня к вам просьба, Владимир Сергеевич, — сказала Ли. — Поговорите обо мне с руководством Института квантовой биологии, что в  Новосибирске. У вас ведь есть такая возможность? Они работают с энергетическим каркасом человека. Возможно, это мой единственный шанс.

— Это закрытая тема, Ли.  Откуда тебе о ней известно?

— От Макса. У меня, как и у него, есть допуск к разработкам такого уровня. Иначе в Шанхай нас бы не направили.

— Хорошо, Ли. Я поговорю со Стрельцовым. Думаю, он  не откажет.

— Спасибо, Владимир Сергеевич, — сказала  Ли, — спасибо за всё.

4

Академгородок встретил запахом талого снега и хвои.

Среди вековых сосен, словно диковинные растения стояли здания, которые выросли прямо  из земли, питаясь органикой и минералами земли. Стены — живой биостеклопластик, который дышит, меняет прозрачность в зависимости от солнца и даже лечит мелкие царапины сам, как затягивается ранка на коре. Под ногами — упругий, пружинящий наноматериал, напоминающий мох, но настолько прочный, что выдерживает грузовые платформы. Вдоль аллей  — живые древесные дуги с вплетенными креслами-коконами: садишься — и тебя мягко обнимает подогреваемая спинка из термомха. Энергия передается по воздуху узкими лучами, и фонари, похожие на огромные светлячки, парят в нескольких метрах над землей, следуя за прохожими, как преданные собаки. Биолюминесценция, вживленная в кроны сосен, ночью сияет мягким, зеленовато-янтарным светом.

В центре, на площади перед университетом —  памятник Лаврентьеву, выполненный из постоянно движущегося голографического песка, который пересыпается, рисуя портрет академика то молодым, то старым. Студенты перед экзаменами трут нос бронзовому песцу у его ног — традиция жива до сих пор.

 Институт квантовой биологии стоял в глубине лесопарка — башня-кристалл без единого прямого угла. Её форма напоминала друзу гигантского камня или тело какого-то морского существа, только устремлённого в небо на полторы сотни метров.

Ли ждала в приемной. Директор института, Виктор Павлович Стрельцов уже поднимался в лифте.

Он вошел  чуть ссутулившись, будто стесняясь своего роста. В нем чувствовалась порода "очкарика-отличника", которого мама водила в библиотеку вместо футбольной секции.

Голова — чуть крупноватая для его худощавого тела, с высоким лбом, который с годами завоевывал все больше территории. Волосы — русые, мягкие, вечно чуть взлохмаченные — падали на лоб небрежной волной, выдавая человека, которому глубоко плевать на прическу.

Он обычно носил простые рубашки  и джинсы — униформа гения, который экономит время на пустяках.

Улыбка — редкая, неловкая, почти детская — на миг превращала жесткого руководителя в того самого "ботаника", над которым в школе смеялись старшеклассники. Но смеялись зря.

— Ли, — сказал он, пожимая руку. — Мы ждали вас.

— Откуда вы знали, что я приду?

— Знали. Такие, как вы, всегда приходят, когда ломается привычный мир.

— Виктор Павлович, я слышала про ваше открытие. Энергетический каркас человека. Это правда?

— Правда, — Стрельцов стал очень серьезен. — Мы доказали, что тело человека строится не только по генетическому коду. Есть полевая структура — информационно-энергетический каркас, который формирует эмбрион. Это уже не эзотерика, Ли. Это физика. Квантовая физика.

— Он посмотрел на нее в упор. — Понимаете, мы привыкли думать, что человек — это тело. Мышцы, кости, нейроны. А оказалось, что тело — лишь проекция поля. Материальное воплощение тонкой структуры, которая существует вне пространства и времени.

Он остановился, словно раздумывая о чем-то.

Ли тоже молчала, ожидая продолжения.

—Пойдемте со мной, — сказал он, вместо этого, делая приглашающий жест в сторону предупредительно  открывшейся двери.

5

В лаборатории их ждали двое.

— Татьяна Николаевна, — Стрельцов представил женщину лет сорока пяти, спокойную, уверенную, с тонким лицом. — Наш ведущий научный сотрудник. Без нее ни один эксперимент не работает.

Татьяна кивнула. Взгляд теплый, но твердый, изучающий.

Андрей Викторович —  начальник лаборатории.  Можно просто Андрей, ему так больше нравится, — продолжал Стрельцов.  

Совсем молодой еще мужчина  с серьезным неулыбчивым лицом сдержанно кивнул Ли.

— Я вот что хочу сказать вам, друзья  — начал Стрельцов, и в голосе его зазвучало нечто, похожее одновременно и на смущение, и на торжественность.  

— Это открытие не случайно произошло в России. Это признание возложенной на нас  миссии по спасению всей нашей цивилизации. Запад давно продал душу дьяволу, свернув на путь «антропологического перехода», как они это называют. Они меняют природу человека — чипируют, модифицируют, превращают в биороботов. В американском кластере люди уже разделены на рабов и элиту, которая называет себя «бессмертными». В китайском кластере человек — функция от рейтинга. А Россия... Россия всегда была хранительницей…

— Хранительницей чего? —перебил  Андрей. В голосе вызов. — Духовных скреп? Это же архаика.

— Духа, — жестко ответил Стрельцов. — Человеческого духа. Того, что не сводится к нейронам и синапсам. Мы получили это открытие не потому, что мы умнее. А потому, что мы не потеряли способность видеть целое. Другие видят детали, мы — картину. И эта картина говорит: человек — не просто тело. Человек — это поле, сознание, душа, производное от Высшего разума. Называй как хочешь.

Татьяна мягко вставила:

— Мы стоим на пороге новой антропологии. Если научимся управлять этим полем, человек получит способности, которые раньше считали чудом. Телепатия, ясновидение, связь на любом расстоянии.

— Это опасно, — возражал Андрей, и Ли поняла, что этот спор начался не сейчас, а был продолжением того, что уже было сказано ранее. — Вы понимаете, что это опасно? Если мы научимся вторгаться в поле другого человека, мы получим абсолютное оружие контроля.

— Поэтому открытие наше  и должно остаться у нас, веско сказал Стрельцов, и последующая за этими словами пауза придала еще больше значимость его словам. — Поэтому Россия должна использовать его на благо всех. Потому что мы знаем цену душе. Потому что у нас еще осталось понятие греха. Потому что мы не превратили человека в биомашину.

— А если я хочу использовать это, чтобы спасти мужа? — тихо спросила Ли.

Стрельцов повернулся к ней, и взгляд его смягчился.

— Для этого оно и дано, Ли. Для таких, как ты. Для спасения тех, кого любишь.

6

Татьяна подвела Ли к установке, очень похожей на компьютерные томографы, до сих пор еще используемые в медицинских клиниках.

— Когда должен родиться  ребенок? — спросила она.

— Через четыре месяца, ответила Ли.

— Ты ведь знаешь об эффекте квантовой запутанности?  — Татьяна Николаевна как-то непроизвольно перешла на «ты» в общении с этой тоненькой молодой женщиной, к которой она с первого взгляда почувствовала необъяснимое расположение.

Конечно, сказала Ли, — но какое это имеет отношение к нашей теме, и причем тут ребенок?

— Дело в том, что связь между любящими людьми существует на квантовом уровне. Люди становятся как «запутанные» фотоны: изменится один — мгновенно меняется другой, на любом расстоянии. Эйнштейн называл это «жутким дальнодействием». Просто мы этого не чувствуем, эта связь слишком слаба. Но она существует, и мы научились её видеть, и усиливать. Мы возьмем тебя в нашу команду. В этом и проявится полностью твоя человеческая уникальность: ты будешь одновременно и объектом, и субъектом и в какой-то мере инструментом исследования.

Согласна?

— А ребенок? — спросила Ли.

— Ребенок — это ключ. Он — полевая проекция вас двоих. Через него связь усиливается многократно. Ты сможешь чувствовать Макса. Где бы он ни был, жив ли, в сознании ли. Это первый шаг.

— А потом?

— Потом, если научишься, сможешь передавать ему образы. Поддержку. Надежду. Может быть, даже информацию, которая поможет ему сохранить себя под давлением чужого нейроинтерфейса.

Ли смотрела на установку. Сердце билось где-то в горле.

— Я согласна, — сказала она.

7

Несколько дней Ли изучала теорию и историю открытия, все больше удивляясь какой-то мистической, сакральной составляющей предшествующих ему событий. Она все больше убеждалась в том, что Стрельцов был прав, когда говорил, что это открытие не было сделано, оно было дано.

Ли понимала, что ей сейчас нужны не столько знания, сколько вера.  Вера в себя, вера в людей, которые теперь рядом с ней, вера в науку, которая прямо на их глазах меняет свою глубинную суть. Ей казалось, что время текло невыносимо медленно. Желание как можно скорее перейти хоть к каким-то активным действиям, боязнь неудачи, мечта о будущем вместе с Максом и их сыном – все смешалось у неё в душе.

Апрельская капель, что рождается сама собой, из нехитрого союза солнца, снега  уже звенела за окнами чистой, хрустальной обещающей музыкой, когда Ли  в первый раз легла в капсулу установки. Татьяна сидела за пультом управления, Андрей – с ней рядом. Стрельцов стоял в стороне, скрестив руки на груди.

— Расслабься, — сказала Татьяна. — Вспоминай его. Каждую мелочь. Запах, прикосновение, голос. Не ищи разумом — ищи сердцем.

Ли почувствовала тепло — оно разливалось от затылка вниз, по позвоночнику, по рукам, по ногам. Тело стало тяжелым, потом невесомым.

Темнота и тишина.  Ли вспоминала. Сначала, из-за нервного напряжения,  она никак не могла сосредоточиться. Мысли метались от одного эпизода к другому, ни на чем не задерживаясь.

Но постепенно она успокоилась.

Макс был горячий. Всегда горячий, как печка. Зимой она прижималась к нему всем телом, совала ледяные ступни ему между ног, а он смеялся  не отодвигал их, а только прижимал крепче и дышал в макушку. И через минуту её ноги становились тёплыми, и всё тело становилось тёплым.

Ли вспоминала: вот она идёт через парк, где они гуляли раньше, — тогда она ещё могла бегать, прыгать через лужи, смеяться громко, запрокинув голову. А он догонял, хватал за талию, кружил, пока мир не становился цветным полотном.

Его глаза. Карие, почти черные, с золотыми крапинками, когда на них падал свет.

Он любил целовать её здесь, где ключицы, и вот тут, на шее. Щекотно было, и она смеялась, пыталась отодвинуться, а он не отпускал, прижимал к себе, говорил: «Моя. Никому не отдам».

Вспоминала его лицо — сосредоточенное, с капелькой пота на виске, с прикушенной губой. Как он смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, и волосы падали на лоб, и она убирала их, а он перехватывал её руку, целовал запястье, там, где билась жилка

Вспоминала, как варила ему кофе по утрам. А он лежал, смотрел в потолок и о чём-то думал. О своём, о мужском. Иногда говорил: «Ли, а давай ребёнка заведём». Она смеялась: «С ума сошёл? Рано ещё». А он: «Почему рано? Всё вовремя». Вот и завели. Только он не рядом.

Она прижимает ладони к животу, чувствуя, как под ними бьётся маленькая жизнь. Такая же упрямая, как он. Такая же живучая.

Темнота перед закрытыми глазами начала светлеть. Сначала серая дымка, потом — образы, смутные, как на старой фотографии. Изображение плывет и качается, разрывается на отдельные фрагменты, набегающие друг на друга. С трудом можно различить помещение, похожее на их жилой модуль в Шанхае. Макс сидит у стены, сгорбившись, опустив голову, лица не разобрать. Живой.

— Макс, — шепнула Ли. Губы не слушались, голос пропал.

Он поднял голову. Посмотрел прямо на нее. Сквозь тысячи километров, сквозь океаны и континенты, сквозь нейроинтерфейсы и глушилки.

— Ли? — сказал он одними губами.

Связь длилась секунду. Меньше. Потом образ растаял, темнота сомкнулась.

Ли открыла глаза. Вся мокрая от пота, руки дрожат, сердце колотится где-то в горле. Но внутри — впервые за долгие месяцы — тепло.

— Я видела его, — сказала она. — Он жив. Он меня слышал.

Татьяна сидела, уронив руки, в её лице читалось еще не полностью ушедшее напряжение. Стрельцов подошел, остановился возле неё.

— Поздравляю, Ли. Первый шаг сделан. Ты — молодец.

Ли продолжала лежать, медленно возвращаясь в обычное состояние. Голова кружилась — от слабости, от бессонных ночей, от нервного напряжения, —  но она улыбалась. Впервые за много месяцев — улыбалась.

— Я вытащу его, — сказала она. — Теперь я знаю, что смогу.

Андрей смотрел на нее, и в глазах его уже не было скепсиса. Только изумление.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Это же... это...

— Это Россия, — ответил Стрельцов. — Здесь всё может быть. Мы ведь под Богом ходим.

За окном светило весеннее солнце. Где-то там, за океаном, в своем модуле сидел Макс и смотрел в небо. И может быть, тоже улыбался.

Глава 5. Суперагент.

1

— Доброе утро, господин Волков. Меня зовут  Бай Линь.

Макс с трудом поднял голову и сфокусировал взгляд.  Она стояла на расстоянии трех шагов.

Лицо — точёное, с высокими скулами. Светлая кожа, с тёплым, чуть золотистым отливом, какой бывает у рисовой бумаги, если посмотреть на неё сквозь солнечный луч. Она была красива той красотой, которую не купить и не нарисовать. Которая или есть в крови, или нет. У неё она была.

— Я  куратор медицинской части программы «Homo Cyber Sapiens», по которой вас готовят. Как вы себя чувствуете?

— Бай Линь …  что вы со мной сделали? — Спросил Макс вместо ответа.

Он сидел на краю койки, упершись локтями в колени. Голова была тяжелой, будто внутрь черепа залили расплавленный свинец, и он там застыл, распирая кости изнутри. В палате пахло озоном и ещё чем-то сладким — приторным таким, тошнотворным. Двадцать четвёртые сутки этого ада, которому, казалось, не будет конца

Бай Линь подошла к окну, за которым ничего не было — только белая стена соседнего корпуса, и на ней пульсировала синим жилка какого-то биолюминесцентного мха.

— Сколько пальцев, господин Макс?

— Что?

— Сколько пальцев я показываю?

Она подняла руку, повернувшись к нему спиной. Макс видел её плечи, тяжелый узел блестящих черных волос и руку с разведенными пальцами, и ещё он видел тепловой след её ладони на стекле, хотя она уже убрала оттуда руку. Там, где она прикасалась, стекло ещё хранило розоватое, пульсирующее свечение. Инфракрасный диапазон, понял Макс.

— Пять, — сказал он. — А чего вы не спросите, сколько волос у вас на затылке? Я и это посчитать могу. Сорок семь тысяч двести три, если что. Один седой.

Бай Линь, наконец, обернулась. В ней чувствовалась скрытая сила — может, от природы, может, от занятий, которых не видно сразу. Движения плавные, без суеты. Когда она двигалась, казалось, что воздух перед нею расступается, не желая мешать.

— Сорок семь тысяч двести семь, — поправила она. — Три седых. И не затылок, а теменная область. Вы не ошиблись, господин Макс, вы просто ещё не научились пользоваться тем, что мы в вас вложили.

Она подошла ближе. Макс смотрел на неё и видел, как бьётся её сердце — под кожей, под одеждой, через три слоя ткани. Он видел пульсацию сонной артерии. Он слышал, как кровь шумит у неё в ушах. Это был невыносимо.

— Расскажите, — попросил он, — по порядку. Что вы со мной сделали? Потому что я сейчас с ума схожу.

— Не сойдёте, — в голосе Бай Линь Макс не услышал ни сочувствия, ни желания ободрить его.

 — Это адаптация. Через неделю мозг научится фильтровать информацию. Будете включать нужные диапазоны, когда потребуется. А пока — терпите. Вы же  теперь — суперагент.

Макс попытался улыбнуться. Улыбка вышла нехорошая.

— Я этого не хотел. Это Вы меня таким сделали. Вопрос: это я или уже не я?

— Вопрос философский, — сказала Бай Линь, — мы тут, знаете, философией не занимаемся.

У нас задача: создать боевую единицу для департамента стратегической разведки. Мы её создали. Вы теперь, господин Волков,  Homo cyber sapiens, хотели Вы того, или нет.

— Кто?

— Латынь. Не напрягайтесь. Языки мы вам загрузили, включая латынь, но она в пассиве. Можете активировать, если хотите. Мы вам четырнадцать языков загрузили. Плюс еще очень много чего, не считая  пятидесяти способов убить человека голыми руками. В когнитивные зоны мозга загружены знания, в моторные зоны – практические навыки.

— Шутите?

— Я никогда не шучу с биоматериалом. Да, Вы для  нас  – биоматериал,— сухо продолжала  Бай Линь, — мы взяли ваш геном, господин Макс. Вашу личную, неповторимую ДНК. И переписали её. Нет, не всю, конечно. Процентов пятнадцать. Остальное — ваше.

— Что значит «переписали»?

— А то, что ДНК – это не только программа для синтеза белков. Её можно использовать  как перезаписываемую оперативную память и интерфейс связи с кремниевыми процессорами.

Нейроморфные чипы на липидной основе не требуют хирургической имплантации. Они доставляются в кору головного мозга с помощью генетически модифицированных вирусных векторов. У вас внутри, в клетках, работают нанороботы. Липидные, умные. Они по команде синтезируют белки, которые работают как  нейрорецепторы. У вас в голове теперь —   цифровой сопроцессор.

— Я чувствую, — тихо сказал Макс. — Я чувствую, что у меня в голове все не так, как раньше. Не больно, но странно. И я, кажется, знаю, что сейчас делает человек  за стеной. Он… настраивает какую-то аппаратуру. Верно?

— Перестаньте, — резко Бай Линь — Не лезьте в чужие мозги. По отношению к незащищенным  это неприлично. А ваши… коллеги могут воспринять это как попытку взлома. Вам сейчас надо научиться свои фильтры настраивать, а не чужие мысли читать.

Макс  вспомнил, что с ним было, когда ему ввели вирус с нейроморфными чипами. Три дня он лежал в полубреду, чувствуя, как в голове что-то шевелится, растет, встраивается в извилины. Сны были странные — цветные, громкие, будто кто-то включил проектор прямо в череп.

— А я могу? — Макс поднял глаза. — Я действительно могу читать мысли?

— Не мысли, — поправила Бай Линь. — Эмоциональный фон. Намерения. Если человек не защищён, можете считать его сенсорные потоки. А если у него такой же имплант, как у вас, можете с ним взаимодействовать. Но это потом. Сначала — базовые настройки. Потом – тренировки и отработка навыков. А моя работа с Вами закончена, —  Бай Линь окинула его тем взглядом, каким смотрят на человека, с которым никогда не предполагают больше встречаться.   — Прощайте, господин Волков. Желаю удачи.

2

В тот же день Тянь Хао получил сообщение.

Совершенно секретно

МЕДИЦИНСКИЙ ОТЧЕТ № 2176/03-ОС
О ПРОВЕДЕНИИ ПРОЦЕДУРЫ ГЕННО-КИБЕРНЕТИЧЕСКОЙ ОПТИМИЗАЦИИ ОБЪЕКТА «МАКС»

Дата начала процедуры: 14.03.2075
Дата завершения: 08.04.2075

Данные объекта.

·                                

Дата рождения: 11.05.2038.

·                                

Геномный портрет: RU-2147-091/Г

·                                

Физическое, психическое состояние – в норме.

·                                

Уровень IQ - 125

1. Обоснование для расширенной оптимизации

Объект предназначен для выполнения задания особой важности в секторе «Дюна» серой зоны. Принято решение о проведении полной генетической и кибернетической оптимизации с присвоением статуса «Усиленный» (Augmented) и внесением соответствующих изменений в базу данных Крио-архива.

2. Проведенные мероприятия (Хронология и методология)

2.1. Этап 1: Базовый эмбриональный апгрейд (соматический)
Поскольку объект прибыл в постнатальном периоде, стандартный протокол «Эмбриональный Апгрейд» был адаптирован под тотальную модификацию взрослого организма.

Метод: Внутривенная инфузия генномодифицированных аденоассоциированных вирусных векторов (AAV-поколения 9) с липидной нанооболочкой.

Цель: Доставка в ядра всех клеток организма синтетических генетических кассет, отвечающих за базовые улучшения.

Результат: Достигнута трансфекция 99.97% соматических клеток. Отторжения не зафиксировано.

 

2.2. Этап 2: Интеграция биокремниевого интерфейса (BCI 2.0)
Ключевой этап превращения объекта в «Homo Cyber Sapiens».

Препарат: Нейроморфные чипы на липидной основе (серия «Нейрон-М»).

Доставка: Через гематоэнцефалический барьер с помощью вирусных векторов, тропных к нейронам коры.

Механизм действия: по команде встроенного гена (CAS-9/Neuro-7) в нейронах начался синтез белковых структур, выполняющих функцию Био-Квантовых ворот.

Сформирована гибридная сеть: биологический нейрон + кремниевый сопроцессор.

Протоколом зафиксировано появление устойчивых нейронных связей с процессорным кластером, размещенным в височной доле.

Итог: Мозг объекта обзавелся встроенным цифровым блоком, способным обрабатывать информацию со скоростью 2.3 петафлопс (доступно фоново, без участия сознания).

2.3. Этап 3: Даунлоадинг когнитивных модулей (Репликация данных в ДНК)

Технология: «ДНК-тиражирование» (протокол Write-Gen 5.0).

Процедура: В неактивные (мусорные) участки генома объекта с помощью ферментов-нуклеаз встроены синтезированные нуклеотидные последовательности, кодирующие семантические паттерны.

Загруженные модули. 1. языковые блоки (мандаринский китайский, пушту, дари, испанский, арабский, французский, немецкий, японский, корейский, а также 5 диалектов региона «Дюна»). Итого: 14 языков.

2. Навигационные карты звездного неба и магнитных полей Земли.

3. Тактические схемы ведения боя в условиях городской застройки, джунглей и пустыни.

4. 12 прикладных военных специальностей, плюс управление всеми видами боевой техники.

Механизм считывания: При необходимости объект мысленно активирует нужный модуль, информация считывается РНК-полимеразой и через нейроинтерфейс поступает в кору как «всплывшее знание».

2.4. Этап 4: Физическая и метаболическая оптимизация

Объекту проведена полная модификация организма по протоколу «Небесный дворец»:

Магниторецепция. Кристаллы магнетита вживлены в вестибулярный аппарат. Объект чувствует магнитное поле.

Расширенный спектр зрения. Модифицированы колбочки сетчатки для восприятия ИК (до 14 мкм) и УФ (до 10 нм) диапазонов.

Сверхпрочный скелет. В остеобласты внедрены гены синтеза углеродных нанотрубок. Кальцификация костной ткани усилена на 400%. Прочность на излом соответствует стали марки 45.

Регулируемая биомеханика мышц. Модифицированы саркомеры. В митохондрии добавлен ген термогенина для взрывного высвобождения АТФ.

Регенерация и гомеостаз:

Управляемая регенерация: Активированы гены саламандры (семейство Wnt). Возможно отращивание фаланг пальцев за 5 дней, восстановление сетчатки за 48 часов.

Иммунная система абсолютной защиты. Лейкоциты модифицированы для распознавания любых известных патогенов по принципу «свой-чужой-мутант». Генно-инженерные конструкции подавляют любую вирусную репликацию.

Кровеносная система. Созданы резервные коллатеральные круги кровообращения. Эритроциты модифицированы (суперэластичность, гемоглобин с 5-кратной кислородной емкостью).

Симбиоз с микрофлорой: Кишечник засеян штаммом *E. coli syntetica-7*, синтезирующим 12 незаменимых аминокислот, витамины группы B и нейромедиаторы (дофамин, серотонин) по запросу ЦНС.

Метаболическая универсальность: Активированы гены целлюлаз и лигаз, позволяющие расщеплять целлюлозу и некоторые полимеры (пластик типа PET) до глюкозы.

 

3.5. Этап 5: Модернизация нервной системы

Нейронная сеть повышенной проводимости: Произведено утолщение миелиновых оболочек аксонов за счет введения гена MBP-2 (myelin basic protein). Скорость проведения нервного импульса увеличена до 380 м/с (целевой показатель 400 м/с был превышен из-за индивидуальной реакции).

Параллельное мышление: Созданы дополнительные синаптические связи между полушариями, позволяющие обрабатывать до 5 независимых потоков информации одновременно.

Устойчивость мозга к травмам: Введены гены нейрогенеза (BDNF), обеспечивающие мгновенное создание обходных путей при повреждении участков коры.

4. Заключительный осмотр и тестирование (19.12.2149)

IQ: 132

Когнитивный индекс (CQ): 185 (+113 к исходному уровню)

Скорость реакции: 0.02 сек (зрительно-моторная задержка).

Физические тесты:

Сила: Коэффициент усиления 1:10 (до 1200 кг жим лега).

Скорость: Сто метров за 6.8 сек (превышает мировой рекорд 2148 года).

Выносливость: Полная утилизация молочной кислоты в печени за 0.3 сек.

Возможность бодрствования до 22 часов.

Задержка дыхания под водой: 54 мин.

Интеграция с Нейронетом департамента стратегической разведки: Полная. Объект способен обмениваться сенсорными данными с другими носителями BCI 2.0 в радиусе 400 км. Вычислительная мощность встроенного сопроцессора позволяет взламывать квантовые шифры 4-го поколения без внешнего оборудования.

5. Особые отметки и рекомендации

Объект «Макс» прошел процедуру оптимизации без осложнений. Психоэмоциональный фон: стабилен. Отмечена некоторая «механистичность» поведения в первые дни после процедуры даунлоадинга, что является нормой при загрузке больших массивов данных.

Рекомендации:

1. Допустить к выполнению задания «Зеркало».

2. Обеспечить еженедельный аплинк данных в Крио-архив для обновления резервной копии личности.

3. При появлении признаков диссоциации личности (феномен «чужого я») немедленно провести курс нейростабилизации.

 

Куратор медицинской части программы «Homo Cyber Sapiens» Бай Линь.

3

Два месяца изматывающих тренировок.

— Вы почти готовы, — сказал Тянь Хао  при своем очередном появлении, — теперь вы можете работать в любой точке мира.

Макс сидел напротив, смотрел на него новыми глазами. Видел тепло, исходящее от тела, видел мельчайшие капилляры на сетчатке, слышал, как бьется сердце в груди собеседника.

— К чему именно я готов? — спросил он. И что значит – почти?

— К Африке. К вашему первому заданию в серой зоне. А  почти  –  потому, что абсолютно неуязвимых агентов не бывает.

Почему выбрали для этой миссии меня? — спросил  Макс, — ведь вы могли бы сделать такого же киборга  из любого человека?

Нам нужен русский  — улыбнулся Тянь Хао, — если Вы провалите операцию – мы ни при чем.

Макс кивнул. Он знал, что это будет. Знал с самого начала.

— Ли? — спросил он. — Что с ней?

— В Москве. С ней все в порядке. Ждет ребенка.

— Она знает?

Нет. И не должна знать.

Макс молчал. Смотрел на свои руки — обычные, человеческие, но теперь способные пробить стену. Думал о Ли. О сыне, которого, возможно, никогда не увидит.

— Я готов, — сказал Макс.

Тянь Хао кивнул.

— Завтра начнем прорабатывать конкретные детали операции. Готовьтесь.

Он ушел. Макс остался один.

— Господи, — прошептал он. — Прости меня. Если я ещё могу просить прощения. Если это ещё я.

За стеной мох пульсировал синим. Где-то далеко ждали свои. И чужие. И не было уже дороги назад — только вперёд, в этот новый, чужой, страшный мир, где он сам стал чужим для самого себя.

Вдруг что-то изменилось.

Он не понял сначала. Просто почувствовал — кожей, затылком, каждой клеткой перестроенного тела. Воздух стал другим. Будто кто-то вошел, хотя дверь была закрыта.

Макс поднял голову. И мир исчез.

Перед глазами поплыло. Белые стены растворились, вместо них — серая дымка, густая, как туман над утренней рекой. Он попытался встать, но тело не слушалось. Сидел, вжавшись спиной в стену, и смотрел, как из дымки проступают очертания.

Сердце ударило так, что, казалось, ребра затрещали.

— Ли? — позвал он. Голос сорвался, утонул в дымке.

Она появилась не сразу. Сначала — тень, силуэт, дрожащий, как отражение в воде. Потом проступили черты. Ее лицо. Усталое, бледное, с темными кругами под глазами. Она смотрела прямо на него.

— Макс, — шепнула она.

Он слышал. Сквозь тысячи километров, сквозь бетон и сталь, сквозь  глушилки  — он слышал ее голос. Родной, единственный, тот, что снился каждую ночь.

— Ли, — выдохнул он. — Ты... как ты?

Она не ответила. Только смотрела. Глаза ее блестели, и Макс вдруг понял, что видит каждую слезинку, каждый луч света, преломляющийся в них. Его новые глаза видели то, чего не видел раньше. Ее тепло. Ее поле. Ее душу, тянущуюся к нему через всю планету.

— Жди, — услышал он. Или не услышал, а почувствовал. — Я вытащу тебя. Жди.

— Ли! — крикнул он. Но дымка сгустилась, образ поплыл, разрываясь на куски.

Пустота. Белая комната. Тусклый свет. Тишина.

Макс сидел, прижимаясь спиной к стене, и трясся мелкой дрожью. На лбу выступил пот, хотя в помещении было прохладно. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить.

Он провел рукой по лицу. Пальцы дрожали.

— Ли, — прошептал он одними губами. — Ты жива. Ты меня слышишь.

И внутри, в самой глубине его перестроенного организма, где новые нейроны встречались с древними инстинктами, впервые за долгие месяцы разлилось тепло.

Она жива. Она ищет его. Она верит.

Макс сидел в белой комнате, смотрел на стену. И улыбался — впервые за долгое время.

Он жив. Он силён. Он вернётся.

Когда-нибудь.

Глава 6. Дикое поле

1.

Ребенок родился в июле.

Сын, — сказала врач, поднося к Ли маленькое живое существо. — Здоровый, крепкий. Слышишь, как орет?

Ли, измученная небыстрыми родами, временами проваливаясь в забытье, уже как сквозь туман воспринимала происходящее вокруг нее. — Что он говорит? Сын… Какой сын? Да это же её сын! — наконец поняла Ли. Она подняла голову  и посмотрела на него. Пальчики сжаты в кулачки, глазки зажмурены, ротик открыт в требовательном крике. Она смотрела на него, и не могла насмотреться.

— Митя, — прошептала Ли. — Здравствуй, Митенька!

Имя сыну они с Максом выбрали уже давно.

Потом она держала его на руках, и считала пальчики. Десять на руках, десять на ногах. Все на месте. Все целое. И глаза — она не видела еще, какого они цвета, но знала: они будут как у Макса. Карие, с золотыми крапинками.

Ночью Ли лежала в палате, прижимая к себе спящего сына. За окном — темнота, и в ней – лишь слабое зеленоватое свечение. Где-то там, в этой темноте, за тысячи километров, был Макс. Она закрыла глаза, попыталась сосредоточиться, позвать его, как учила Татьяна.

Пустота. Только глухая, немая стена.

Она напряглась сильнее, до боли в висках. И вдруг — отклик. Слабый, едва уловимый, как эхо в горах. Но она узнала его. Макс. Живой.

— Я здесь, — шепнула она. — Я с тобой.

Отклик погас. Но тепло осталось.

Утром пришел Стрельцов. Стоял в дверях, мялся, потом прошел, сел на стул рядом с кроватью. Смотрел на Митю долго, с каким-то детским удивлением.

— Чудо, — сказал он. — Самое настоящее чудо.

— Виктор Павлович, — Ли смотрела на него серьезно. — Я чувствую его. Макса. Он жив.

Стрельцов кивнул. — Я знаю, Ли. Но устойчивой связи может и не быть. Слишком далеко, слишком много помех. И нейроинтерфейс в его голове... Это страшная штука.

— Я буду работать, — твердо сказала Ли. — Как только встану на ноги.

— Знаю. — Стрельцов поднялся. — Потому и пришел. Сказать, что мы с тобой.

2.

Макс сидел в грузовом отсеке транспортника и смотрел в иллюминатор.

Внизу — океан. Синий, бескрайний, с белыми барашками волн. Потом потянулась пустыня — желтая, выжженная, в морщинах высохших рек. Потом саванна — зеленая, но какая-то больная, с проплешинами высохшей земли. Макс смотрел на солдат, сопровождавших груз, чувствовал их сердцебиение — у одних частое, испуганное, у других ровное, усталое. Мог считать эмоциональный фон — страх, смешанный с равнодушием.

Флаер пошел на снижение. В иллюминаторе показалась площадка  — грунтовая, с выгоревшей травой по краям. Плавная посадка.

Дверь открылась, и внутрь хлынул африканский воздух. Горячий, сухой, пахнущий незнакомой травой и пылью, которая, казалось бы, без запаха — вдруг отдаёт металлом, камнем, чем-то солёным.

На земле ждали вооруженные люди. В мятых камуфляжах, с автоматами наизготовку. Глаза — настороженные, злые. Один, видимо старший, кивнул Максу:

— Пошли. Хусейн тебя ждет. Он отдал какие – то распоряжения своим людям, уже начавшим перегружать контейнеры с оружием из флаера в допотопного вида грузовик, и повел Макса к своей машине.

Старый бронированный джип тащился по пыльной дороге. За окном мелькала саванна — высокая трава, редкие деревья с зонтичными кронами, иногда — скелеты сгоревших машин.

3.

Дорога обогнула холм, и Макс увидел деревню. Вернее, то, что от нее осталось. Пожары уже догорели, но кое-где от горячих углей еще поднимался дым.  И везде лежали люди. Мертвые. Это сразу было видно и по тем неестественным позам, которые придала смерть некоторым из них, и по той особой, неописуемой словами неподвижности, с которой лежат только безжизненные тела.

Водитель резко ударил по тормозам, заглушил мотор и выскочил первым, даже не прикрыв дверцу. Несколько раз перекатившись по земле, залег, спрятав голову за кустом травы с автоматом наизготовку. Остальные боевики, сопровождавшие Макса, быстро проделали то же самое, рассредоточившись вокруг джипа. От резкого толчка Макс едва не ударился лбом  о лобовое стекло. Мгновенно просканировав  в разных диапазонах пространство вокруг, он понял, что никакой опасности для их группы нет. Красная африканская пыль оседала вокруг джипа медленно, крупными хлопьями. Макс вышел из машины. — Все чисто, — крикнул он, командиру боевиков, —  чужих нет. Поднимай своих.  Пальцы вцепились в горячую ручку двери и словно боялись её отпустить.

Убитые — в большинстве своем  женщины и дети, были живы еще совсем недавно. Между ними бродили несколько человек, видимо, каким-то чудом уцелевших в случившейся резне.  Макс с трудом оторвал свое тело от машины, и пошел  вперед. Он обошел первое тело, все окровавленное, лежащее ничком, и сразу забыл, куда хотел посмотреть, потому что увидел следующее тело. Рваная футболка с пожелтевшим от пота воротом треплется на ветру, на шее подростка — запекшаяся корка вокруг рваной раны. Голова неестественно запрокинутая назад, как у овцы с перерезанным горлом. Глаза открыты, присыпаны пылью. Одной сандалии нет,  на пятке налип сухой краснозем.

Он сделал осторожный шаг вбок, на траву, раздвигая жесткие стебли и, проверив ногой, не наступит ли на что-то страшное, перенес туда вторую ногу, обходя убитого.

Молодая женщина в разорванном почти напополам платье. Руки заломлены над головой. В середине груди  несколько ножевых ран. Какая-то старуха, всхлипывая, накидывала на худые темные бедра мертвой женщины свой пестрый платок.

Мальчишка лет пяти лежит на спине, раскинув руки. Никаких следов крови нем нет, и непонятно, как его убили.

На обгоревшем лице еще одной женщины уже не разобрать следов каких-либо эмоций. Оно похоже на лицо мумии. И не успевшие догореть бусы из пластика на обугленной груди смотрятся дико. И край глиняного кувшина, который она несла на голове, валяется рядом, расколотый, впитавший кровь в пористые черепки.

Макс стоял посреди этого ужаса и смотрел. Всеми своими новыми обостренными чувствами он воспринимал столько, что казалось, вынести это невозможно.  И ему казалось, что не только его голова, но он весь взорвется, разлетится на атомы, и в свой последний миг будет только рад тому, что не надо будет больше возвращаться в эту реальность, в которой он вдруг оказался.

— Кто это сделал? — спросил он, усилием воли сумев вызвать у себя состояние холодной отстраненности от происходящего.

— Люди Бонго, — со злостью ответил один из боевиков. — Мы тут за нефть с ними воюем. А эта деревня была на нашей стороне. Вот и...

— Сколько ему лет? — Макс кивнул на мальчика.

— А какая разница? — Боевик сплюнул. — Здесь, парень, никто не считает года. Здесь считают патроны.

Где-то далеко, за высохшими кустами, надрывно кричал осел .  Ему никто не отвечал.

Макс повернулся и пошел прочь.  Туда, где за сгоревшими хижинами начинался колючий кустарник, чтобы не видеть этот страшный урожай, собранный на красной земле.

Потом он вернулся в машину. Руки дрожали, но он сжал кулаки, и  дрожь прошла. Новые мышцы и нервы слушались беспрекословно.

Джип поехал дальше. За спиной осталась деревня, над которой уже кружили птицы.

4.

Лагерь Хусейна встретил их хаосом. Армейские палатки, ржавые бочки и контейнеры, джипы и мотоциклы – все расставлено и разбросано безо всякой системы и порядка. Вооруженные люди , курили, разговаривали, чистили оружие. Пахло дизелем, жареным мясом и еще чем-то приторно - сладковатым — теперь Макс знал, что это был запах смерти. Больше всего Макса удивило то, насколько устаревшими были и военная техника и оружие, которыми располагали боевики.

Хусейн сидел в тени навеса, пил чай. Худой, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами и шрамами. Глаза — цепкие, недоверчивые. Когда Макс подошел, он долго смотрел на него, потом кивнул на свободное место.

Садись. Чай будешь? Мне хорошо заплатили за то, что я помогу тебе. 

Макс сел. Чай был горячий, сладкий, с привкусом дыма.

Оружия  подбросили, —  продолжал Хусейн. —  А то мы тут до сих пор с автоматами бегаем, — криво усмехнулся он. —  Чтобы киборгами воевать или  силовой щит развернуть, надо электричество для аккумуляторов, а нам его взять негде. Добываем нефть из заброшенных месторождений, гоним бензин, на том и живем. Но тебе это все не грозит. Надеюсь, ты умеешь кое-что, кроме как красиво выглядеть.

Макс молчал.

— Молчишь? Правильно. Болтуны здесь долго не живут.

— Когда? — спросил Макс.

— Послезавтра. Прилетит босс из «Нексус Дженомикс». Будет тебя проверять. Ты скажешь, что сбежал от Бонго. Что он держал тебя силком. Что хочешь работать на них. Легенду знаешь?

— Знаю.

— Хорошо. А пока — отдыхай. Завтра расскажу, что к чему.

5

Ночью Макс лежал в палатке. Жара, духота, москиты — он ничего этого не чувствовал. Физически ему теперь везде было комфортно. Хоть на полюсе, хоть на раскаленном песке Сахары в полдень, хоть среди ядовитых змей.  Он не спал — организм  требовал мало сна. Слушал ночь.  Слышал разговоры боевиков у костра, далекие выстрелы — то ли пальба в воздух, то ли настоящий бой. Потом встал, вышел из палатки. Светила яркая луна. Трещали цикады. Из зарослей кустарника за пределами лагеря доносились резкие, отрывистые крики какой-то ночной птицы. Макс активировал фильтр, и нашел в небе спутник связи, через который Тянь Хао рассчитывал управлять им, как киборгом на поле боя. — Ну что ж, — подумал он, — Посмотрим, как это у вас получится. Посмотрим…

Макс оглянулся вокруг. Недалеко от палатки у почти догоревшего костра на истертой автомобильной покрышке сидел человек. Лет пятидесяти, худой, сгорбленный, явно не боевик, с пустыми глазами сломленного человека. Макс подошел, сел рядом. — Привет! сказал он. — Как тебя зовут? Откуда ты?

Меня зовут Крис, сказал мужчина, — А ты кто такой? Я тебя раньше тут не видел.

— Вчера прилетел, привез кое-что для Хусейна. Я  из зоны Дракона – Восточная Азия.

— А я из зоны Свободных Анклавов. Слышал про такое?

— Не слишком приятное место, — сказал Макс. —  Расскажи, как ты там жил?

— Я там не жил. Я был рабом, — ответил Крис, подняв голову, и глядя  в небо, словно пытаясь различить в нем призраки своего прошлого. Там есть три сорта людей, — начал он. Первые — «бессмертные». Патриции. Они живут в «Небесных Гаванях» — башнях высотой в километр, уходящих выше смога и облаков, и на райских тропических островах. Они почти бессмертны. Их геном переписан до состояния полубогов. Они не используют нейроинтерфейсы для работы — они используют их для наслаждения, подключаясь напрямую к центрам удовольствия. Для них создаются синтезированные ощущения, которых обычные люди никогда не испытают. Они смотрят на нас сверху, как на муравьев, и для них мы даже не люди, мы — биоавтоматы.

— Вторые — управляемые, каким был я. Нам в пять лет вживляют «Поводырь» — нейроинтерфейс. Мы называли его «ошейником». Он всё контролирует. Мысли, чувства, даже сны. Нельзя прекратить работу без сигнала. Нельзя подумать о протесте — чип вызовет боль. Нельзя снять чип — голова взорвется. И каждую ночь нам транслируют сны — рекламу, агитки, чувство счастья от того, что мы рабы.

— А третьи — отбракованные. Те, кто уже использованы и выжаты. Их выкидывают в серую зону, как меня. Просто грузят во флаеры, и выбрасывают здесь как мусор… Такой вот прогресс… Без тормозов совести. Они называют это «Великий Антропологический Переход».

Есть еще армия – «Силы Порядка». Но о ней я ничего не знаю. Все засекречено до предела.

— А были какие-то попытки сопротивления? — спросил Макс

— Были, но давно, лет двадцать назад. Люди нашли было способ удалять чипы.  Убегали, прятались в труднодоступных метах. Их ловили и травили, как крыс. А потом корпорации придумали новую штуку — «Стадо». Раз в сутки все чипы синхронизируются, и в миллионы мозгов транслируется чувство счастья и лояльности. Теперь бунтовать никто не хочет. Зачем? И так хорошо.

Крис плюнул в догоревший костер, встал и ушел. Макс смотрел ему вслед.

6.

Утром Макса вызвали к Хусейну.

— Я расскажу тебе о нашей специфике, —  сказал он. — Этому тебя  не обучали.

Макс не стал возражать, хотя многое он уже знал. Африка. Кластер  «пустошь». Формально — нейтральная зона. Здесь уже нет никаких государств.  Здесь у людей нет денег, чтобы покупать какие-либо товары, поэтому они никому не нужны. Месторождения полезных ископаемых поделены между  мегакорпорациями и охраняются их собственными ЧВК, которые комплектуются из наемников. Остальная территория – это «дикое поле», где нет ни цивилизации, ни власти, ни закона, и где орудуют разные банды, держа в страхе и покорности местное население. Большие города вымерли. Люди живут на земле, пытаясь прокормиться тем, что она может дать.

— Я стараюсь не лезть на чужую территорию, — сказал Хусейн. Но и на свою никого не пущу. Мы тут друг с другом воюем.  Вот теперь с Бонго надо рассчитаться. Ты видел…

Видел, —  кивнул Макс, — и перед его глазами снова ожил весь ужас вчерашнего дня.

— С «Нексусом»  я  стараюсь дружить, продолжал Хусейн. — Они у меня тут рядом, и возможности у них не в пример нашим. В случае чего, их ребята в поле не выйдут. Они уничтожат нас на расстоянии, разными своими киборгами.  Выпустят на нас, если захотят, рой дронов - есть у них такие -  размером с пчелу, что стреляют миллиметровыми иголками с ядом - и всем нам конец. Это я так, к примеру. Им от нас тоже кое-что нужно, поэтому пока что они нас терпят, и жить не мешают.

— Ты, наверное, много чего умеешь, — сказал  Хусейн в конце разговора, который продолжался около часа, — такого, чего обычный наемник уметь не может. Поэтому особо там не красуйся. И себе неприятности получишь, и меня подставишь. Договорились?

— Договорились, — ответил Макс,  — отчетливо чувствуя  беспокойство и неуверенность Хусейна, которые тот так умело прятал за непроницаемым выражением лица и небрежной манерой  разговора. — Договорились.

7.

На другой день, ближе к полудню, над лагерем низко прошел флаер. Белый, с опознавательными знаками «Nexus Genomics» — стилизованная двойная спираль в круге. Опустился метрах в пятидесяти от палаток, подняв тучу красной пыли.

Из флаера вышли трое. Двое — в легкой тактической броне, с укороченными плазматами, с лицами, закрытыми тонированными сферами. Третий — в штатском, белой рубашке с коротким рукавом, темных очках. Худощавый, седой, с кожей, стянутой загаром.

Хусейн уже шел к ним, раскинув руки в приветственном жесте. Макс остался у палатки, наблюдал.

— Господин Хейс! — голос Хусейна звучал сладко, как мед. — Рад видеть. Давно не залетали.

Хейс — седой — едва кивнул. Охранники не опускали оружия.

— Говоришь, у тебя есть человек, — сказал Хейс. Голос сухой, равнодушный. — Показывай.

Хусейн обернулся, махнул Максу. Тот неторопливо подошел.

— Вот, — Хусейн ткнул пальцем в его сторону. — Джеймс Вуд. Из Сил Порядка. Пропал три года назад, когда их патруль попал в засаду. Бонго его держал у себя. Да вот не удержал. Теперь он у меня.

Хейс смотрел на Макса сквозь темные очки, не подозревая, что Макс и сквозь них прекрасно видел его лицо. Он чувствовал — его сканируют. Инфракрасный луч скользнул по телу, потом еще один — в диапазоне, который он не знал. Нейросети, подумал Макс. Сличают с базой.

— Повернись, — сказал Хейс.

Макс повернулся. Поднял руки, показывая ладони. В голове — холодное спокойствие. Новые нейроны работали четко, без помех.

— Джеймс Вуд, — повторил Хейс, глядя на голограмму, всплывшую у него перед глазами,— Силы Порядка, третья бригада оперативного реагирования. Внедрение в зоны анархии. Специалист по работе с местным населением. Пропал без вести ровно три года и два месяца назад. Данные биометрии совпадают...

Он сделал паузу.

— Но сканер показывает странные вещи, Вуд. Плотность костной ткани выше нормы. Мышечная структура изменена. Ты проходил модификацию?

Макс выдержал паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы создать впечатление, что он собирается с мыслями.

— В плену, — сказал он. — Бонго продал меня одним людям. Они ставили эксперименты. Я не знаю, что они делали. Помню боль, потом темнота. Долго в себя приходил. Эти люди потом снова появлялись. Возили меня куда-то на своем флаере, снимали с меня какие-то данные. Потом вернули Бонго. Сказали, чтобы держал у себя, потом еще будут мной заниматься.

— Что за люди?

— Не знаю. Китайцы, вроде. Говорили на своем.

Хейс смотрел долго. Макс чувствовал его пульс — чуть учащенный, но не более. Эмоциональный фон — смесь интереса и недоверия.

— Ты понимаешь, Вуд, что ты теперь — собственность корпорации? Если я тебя беру, ты идешь в ЧВК. Контракт на десять лет. Свободного  выхода назад нет.

— Понимаю.

— Мы тебя будем проверять снова. Глубже. Если найдем ложь — утилизируем.

— Я сказал правду.

Хейс кивнул охраннику. Тот подошел к Максу с небольшим прибором, похожим на пистолет с трубкой на конце. Приставил к шее, нажал. Макс почувствовал укол, потом тепло, разлившееся по венам.

— Забор биоматериала, — пояснил Хейс. — ДНК, гормоны, нейромедиаторы. Через час получим полный профиль. Если ты врал — всплывет.

Макс кивнул. Внутри ни страха, ни сомнения. Легенда была вшита глубоко, в те участки мозга, которые не контролируются сознанием. Даже под наркотиком правды он будет отвечать, как Джеймс Вуд.

— Жди здесь, — сказал Хейс и отошел к флаеру.

Макс остался стоять под палящим солнцем. Хусейн суетился рядом, предлагал охранникам воду, но те отмалчивались.

Через двадцать минут Хейс вернулся. Лицо — все такое же непроницаемое.

— Странный ты, Вуд. Анализ показывает следы модификаций, которые мы даже не применяем. Но в базе Сил Порядка ты числишься пропавшим. Жена, кстати, тебя искала года два, потом перестала. Сейчас живет с другим. Дети — с ними.

Макс промолчал. Внутри кольнуло, но не его, не Макса, а того, чью память ему загрузили. Чужая боль, записанная на нейроны.

— Ладно, — сказал Хейс — Таких, как ты, у нас немного. Модификации — не баг, а фича, если она не мешают работе. Пойдешь в учебку, там посмотрим. Хусейн, с тобой расчет завтра.

Он развернулся, пошел к флаеру. Охранники двинулись за ним.

— Эй, — окликнул Макс. — Когда?

— Завтра утром, — бросил Хейс не оборачиваясь. — Будь готов.

Флаер взмыл в небо, оставив за собой пыльное облако.

Хусейн выдохнул, вытер пот со лба.

— Ну, парень, пронесло. Я думал, они тебя прямо здесь препарировать начнут. Бывало такое.

Макс кивнул. Смотрел в небо, где таяла белая точка.

Он сделал первый шаг. Впереди — «Нексус» и неизвестность.

Вечером, сидя у костра, он поймал знакомое тепло. Ли звала его.

— Я здесь, — мысленно ответил он. — Я иду.

Тепло не пропадало долго. Грело, как тот самый чай, который они пили вдвоем в их модуле в Шанхае. Давно. В другой жизни.

Макс улыбнулся. Ночное небо Африки было усыпано звездами, чужими, равнодушными. Но одна из них, самая яркая, горела для него.

Глава 7. Испытание.

1.

Ли практиковалась в  медитации. Она сидела на циновке, скрестив ноги. Глаза закрыты, руки на коленях. Ровное дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох. Осваивала поверенные веками китайские  практики сосредоточения и концентрации внимания. «В теле должно стать пусто. Тогда сознание сможет лететь».

Сначала не получалось. Мысли прыгали: о Мите (не плачет ли), о Максе (где он сейчас), об установке - энергоинформационном  генераторе Стрельцова (будет ли работать, как ожидается). Она срывалась, злилась на себя, начинала заново. Потом понемногу научилась. Отключать ноги. Потом руки. Потом все тело, оставляя только голову и сердце. А потом и голову  научилась отключать, оставляя только одну точку — там, где жил образ Макса.

Но устойчивой связи с Максом получить не удавалось. Иногда, в самые глубокие минуты, приходил отклик. Не связь, нет — только эхо. Слабый сигнал: «Я жив. Я здесь. Я помню» — и на этом все.

На очередную попытку связи пришел Стрельцов.

Ли легла в капсулу «Ноосферы» и закрыла глаза. Внешний мир не исчезал сразу — он держался за неё последними нитями: веки еще чувствовали тяжесть дневного света, пробивавшегося сквозь них алым маревом, в ушах еще продолжали  звучать отголоски каких-то звуков.

Она сделала глубокий вдох. Медленный выдох. Еще один.

Тело медленно начинало тяжелеть, будто наливаясь теплым песком. Позвоночник сам стал выстраиваться в струну, макушка потянулась куда-то вдаль, в бесконечность.

Она  перевела внимание в центр груди. Сначала там только пустота и темнота. Гулкая, спокойная темнота. Ли не пытается ее прогнать. Она просто смотрит в нее.

Проходит минута, или, может быть, вечность — время теперь течет иначе.

И вот, в самой глубине этой темноты, возникает искра. Она крошечная, меньше булавочной головки. Едва заметное мерцание. Если начать думать о ней, анализировать, она тут же погаснет. Поэтому Ли просто позволяет ей быть. Она дышит в нее.

С каждым вдохом искра начинает пульсировать в такт её сердца. Она разгорается. Это не грубый, обжигающий огонь костра — это свет. Живой, разумный, теплый. Он похож на расплавленное золото или на свет миллиона светлячков, собравшихся в одной точке. Ли собирает этот свет в поток, в узкий луч и направляет его к Максу, сосредотачиваясь теперь на его образе. И вдруг — вспышка. Темнота позади век взрывается ослепительным, бело-золотым сиянием. Ли больше нет. Нет комнаты, нет тела, нет мыслей. Есть только этот Свет, и она растворена в нем.

Это длится мгновение или тысячелетие...

Но где-то далеко, на грани восприятия, рождается слабый импульс — пора возвращаться.

Свет медленно начинает сгущаться, собираться обратно в центр груди. Он делает это неохотно, словно вода, уходящая в слив, оставляя после себя влажный след. Вот снова появились границы тела, его тяжесть. Вот уже Ли слышит свое дыхание.

Она еще не открывает глаза. Она лежит в темноте, но это уже не та прежняя, пугающая темнота. Она теплая, бархатистая, и в глубине ее, в области сердца, все еще тлеет маленький уголек. Ли знает — он останется там навсегда. Стоит ей снова закрыть глаза, и она сможет раздуть его до размеров Вселенной.

Но Макса там нет.

— Почему? — мысленно кричит Ли, — В первый раз ведь получилось!

Она слышит голос Андрея:
— Я же говорил. Нейроинтерфейс создает активный экранирующий контур. Он не просто блокирует наш сигнал — он еще и перешифровывает весь входящий трафик, накладывая собственный шумовой код поверх оригинального. Прочесть их сообщение - это как пытаться прочитать письмо, которое кто-то непрерывно переписывает другим алфавитом прямо у тебя на глазах.

Андрей подошел ближе, ткнул пальцем в голограмму.
— Смотрите. Вот структура пакетов. Здесь, — он обвел красным зону данных, — был чистый сигнал, первый раз. А вот здесь, — обвел зеленым, — то, что мы принимаем сейчас. Это не просто искажение, это полностью перекодированный поток. Видите разницу?

Стрельцов, до этого молча наблюдавший за экспериментом, поднялся из-за стола. Подошел, всмотрелся.
— Да,  интересно. Давайте увеличим разрешение протокола.

Двоичные последовательности растянулись, обнажая скрытые паттерны.

— Видите? — Андрей ткнул в пиковые значения. — Это не случайный мусор. Это структура, построенная на том же принципе, что и наш код, но с инвертированной логикой. Они не ставят глушилку — они используют наш собственный метод шифрования, чтобы замкнуть сигнал в ложном контуре.

— То есть, — Стрельцов потер подбородок, — нам нужно не пробивать их защиту, а взломать сам код, которым они перехватывают управление?

— Именно. Представьте, что мы пытаемся отправить сообщение, а кто-то подменяет наш шифр на лету. Бесполезно кричать громче — надо расшифровать сам алгоритм подмены.

— Легко сказать, — в задумчивости произнесла Татьяна — У нас нет доступа к их протоколам. Мы не знаем архитектуру их нейроинтерфейса.

— Но у нас есть кое-что другое, — Андрей перевел взгляд на Ли, — наработки криптографического центра РАН. С их помощью мы можем не просто расшифровать их код, а перехватить инициацию. Запустить анализ паттернов на квантовом компьютере, просчитать уязвимость в их протоколе и подменить чужую информацию своей.

— С чего ты взял, что это сработает? — спросил Стрельцов.

Потому что есть еще один фактор. Макс и Ли связаны через их энергетические каркасы.  Помните проявление эффекта квантовой запутанности, который мы зафиксировали при первом контакте? Их системы сохраняют корреляцию, и это  готовый канал доступа. Нам не надо ломать чужую дверь. У нас есть человек, чей ключ до сих пор подходит к замку.
— Ты предлагаешь использовать Макса как декодер — сказала Татьяна,  —  пропустить их сигнал через него, расшифровать с помощью квантового анализа и отправить обратно уже нашу информацию, замаскированную под их собственный код. Правильно?

— Да. Они уверены, что Макс получит их команды. А он услышит нас.

— Сколько  времени нам потребуется, чтобы реализовать эту идею? — просветлев лицом, задал вопрос Стрельцов, и все замолчали, просчитывая в уме ответ на него.

 — Месяца два, ответил первым Андрей, — очень много неизвестных факторов. Может быть, получится и за месяц, а может, и в три не уложимся.

—  Да, согласилась Татьяна, Андрей прав. —  Сложная задача, трудно определиться со сроками. 

Ли слушала этот разговор, и внутри у неё все сжималось. Месяц. Два. Три. А Макс там, где каждый день может стать для него последним.

Вечером, укачивая Митю, она смотрела на сына. Он рос, менялся, но глаза оставались теми же — карими, с золотыми крапинками, как у Макса.

2

В сентябре саванна умирает, чтобы после воскреснуть.

Солнце висит в зените, как раскаленный добела колокол, и кажется, что его звон можно услышать, если прислушаться к горячему воздуху. Красная пыль, мелкая, как тальк, забивается в фильтры экзоскелетов, скрипит на зубах, оседает на стволах акаций, превращая их в призраков, обсыпанных ржавчиной. Ветер гонит по земле сухие шары перекати-поля, но здесь, в радиусе трех километров от объекта, их встречает невидимая стена. Шары рассыпаются в прах, не долетев. Тысячи микро-дронов, размером с крупную муху, висят в трех метрах над землей, соединяясь друг с другом невесомыми нитями импульсных разрядников. В сумерках, когда солнце уходит за горизонт, поле начинает светиться слабым фиолетовым маревом. Красиво. Смертельно красиво.

Базу вырастили из углепластика прямо в теле плато, словно гриб-трутовик на стволе дерева. Архитектура «геометрической незаметности» —  низкие, с плавными линиями строения из матового, светопоглощающего композита не отбрасывают тени, сливаясь с выжженной равниной на радарах и в оптических спектрах.

Макс старательно делал вид, что учится управлению незнакомой для него боевой техникой. Роями микро-дронов-сателлитов, патрульными беспилотниками, лазерными турелями дальнего действия, рельсотронами для ближнего боя, платформами-вездеходами наземного действия, системами мониторинга и контроля. На  занятиях по физподготовке старался особо не выделяться. На уровне лучших, но не более того. Незнакомым для него оказался только «Цербер» — локальный нейроинтерфейс Цетра боевого управления базы. Для взаимодействия с ним Максу поместили под кожу на затылке обычный кремниевый чип.

Ковальски подошел к Максу в первый же день. Здоровенный поляк лет сорока, с битым лицом и глазами, которые видели много крови.

— Ты на каком контракте? — Макс почувствовал исходящую от него волну неприязни и агрессии.

— На таком же, как и ты. Только я сильнее  и быстрее.

Вокруг насторожились. Наемники наблюдали, ждали развития. Макс чувствовал их эмоции — смесь любопытства, равнодушия и легкого азарта.

Ковальски шагнул вперед. Макс не двинулся. Смотрел спокойно, в упор. Глаза в глаза. Что-то в этом взгляде заставило поляка остановиться. Он сплюнул, развернулся, отошел.

— Бывалый, — прокомментировал кто-то, одобрительно глядя на Макса. — Не лезь к нему, Ковальски.

Макс занял свое место. Без драки, без лишних слов.

3.

Ночью, когда все спали, он тренировался. Закрывал глаза, сосредотачивался на образе Ли. Представлял её лицо, её голос, запах её волос. Пытался снова почувствовать сигнал — тот самый, который иногда пробивался к нему. Для этого у него было не так уж много времени — только четыре часа.

В капсулах-регенераторах люди не видят снов. Капсула глушит быструю фазу, оставляя только глубокий, восстановительный отдых. Она проводит микро-диализ крови, очищая её от токсинов усталости, вводит коктейль из синтетических гормонов сна и мелатонина, а также микромассажирует мышцы ультразвуком. Через 4 часа — сигнал пробуждения, и снова бесконечный конвейер  занятий и тренировок.

Иногда приходил отклик. Слабый, как дуновение ветра. Он понимал: Ли его ищет. Но пробиться сквозь  его нейроинтерфейс не может.

В общении с другими наемниками Макс держался ровно. Не лез в лидеры, не прогибался. К нему привыкали. Ковальски злобно поглядывал, но не трогал — чутье подсказывало, что с этим новичком лучше не связываться.

Часы отдыха наемники обычно проводили в креслах виртуальной реальности. Там они бегали по пляжу, слышали шум прибоя и запах морской соли,  летали над горами в восходящих потоках воздуха, или воевали в виртуальных мирах глубокой симуляции. «Нексус» не поощрял живое общение. Живое общение рождает дружбу. Дружба рождает неповиновенье. Здесь каждый сам за себя, если не считать «Цербера», который всегда с тобой, прямо в твоей голове.

Макс слушал редкие разговоры. Узнавал о корпорации, о ее врагах, о конкурирующей ЧВК «Atlas Corporation». Запоминал имена, даты, диспозиции. Складывал в памяти, как в сейф. Чувствовал, что скоро это пригодится.

Снаружи, над саванной, медленно гаснет день. Солнце уходит за горизонт огромным, расплавленным шаром. Красная пыль на минуту становится золотой, и где-то далеко за пределами базы, в настоящей Африке, начинают кричать бабуины. Здесь тишина. Только мерный гул реактора, питающего «живое поле», и тихий, едва уловимый шелест — это тысячи микро-дронов меняют патрульные маршруты, готовясь к ночи.

4.

Тишина в саванне умерла в 03:42 по местному времени.

 «Живое поле» вокруг базы моргнуло и погасло, словно кто-то выдернул гигантский провод из розетки мира. Фиолетовое марево схлопнулось в точку и исчезло, и в наступившей черноте только термитники слабо светились инфракрасным остаточным теплом.

Макс спал. Вернее, его тело спало в капсуле «Сабур», когда «Цербер» ворвался в его лимбическую систему без стука. Это не было похоже на сигнал тревоги. Это было похоже на чувство падения во сне — резкий выброс адреналина, холод под ложечкой, мгновенное, животное понимание: чужой!

Капсула выплюнула его в реальность за полсекунды, впрыснув в кровь коктейль из ноотропов и антисонных ферментов. Стены казармы горели багровым — биолюминесценция перешла в режим тревоги. Ещё до того, как Макс нашарил ногами пол, «Цербер» уже загрузил в его мозг картинку с внешних камер.

Они шли из-за старого русла. Не люди. Тени.

ЧВК «Atlas Corporation».  не использовала технику, которую можно засечь по теплу или шуму. Их «Гепарды» — низкие, прижатые к земле платформы на магнитной подушке — гнали перед собой облако пыли, за которой прятались. Но пыль была мертвой, холодной, обработанной наномитами, глушащими радары. Макс видел их только потому, что «Цербер» пересчитал искажение звездного света за этой завесой.

— Восходящий периметр пал, — голос «Цербера» звучал прямо в костях черепа, спокойно и буднично. — «Голиаф-М» на южной турели ослеплены микроволновым излучением. Сбой  управления защитой. У вас десять секунд, пока перезагрузятся нейросети.

Макс бежал по коридору, и экзоскелет «Фантом» рос на нем на ходу, выплескиваясь из стен ниш жидким металлом, облепляя ноги, спину, грудь. Сфера еще не сомкнулся на лице, когда он выскочил наружу.

Воздух горел.

Лазерные трассеры «Атласа» не были видны глазом, но они ионизировали воздух, и над базой повисло шипящее, раскаленное марево. Один из «Геко», стоявших в гараже, вдруг бесшумно просел на левый борт — рельсотронная игла вошла точно в ступицу колеса, превратив «смарт-полимер» в жидкое месиво.

Макс не думал. Думать было некогда. «Цербер» предлагал варианты, но Макс уже знал, что сделает «Атлас» дальше. Он просто чувствовал это.

— Заход с фланга, — выдохнул он в общий канал, перебивая «Цербера». — С юго-востока. Сейчас они пустят «ос».

Он не ошибся.

«Осы» — живые насекомые, выращенные в биореакторах корпорации, несущие взрывчатое вещество. В заданном месте они собираются в плотный рой, образующий критическую массу, и происходит взрыв огромной разрушительной силы. Рой уже  вырвался  на волю, и заслонив полнеба, рванул к энергоблоку.

Макс уже стоял там.

 «Вулкан» — его акустическая винтовка, висевшая на магнитной подвеске за спиной — даже не дрогнула. Вместо этого Макс выбросил руку вперед, и экзоскелет на ладони раскрылся веером, выпуская тонкую, как паутина, сеть эмиттеров.

— Фазированный щит, — приказал он «Церберу». — На максимум.

Воздух перед ним замерцал. Рой «ос» влетел в микроволновый барьер не достигнув цели. Миллионы насекомых, запрограммированных на поиск цели, спеклись в кашу от резонанса. Мертвый дождь из хитина и взрывчатки застучал по земле у ног Макса, но ни одна «оса» не перелетела черту.

В наушнике взбешенно зашипел «Цербер»:
— Несанкционированный расход энергии. Щит не был в приоритете защиты.

— Знаю, — Макс уже смещался влево, уходя с линии возможного удара. — Они знают твои приоритеты. Потому здесь командую я.

Он чувствовал их командира. Тот был где-то там, за пеленой пыли, умный, хитрый, просчитывающий стандартные алгоритмы «Цербера» на два хода вперед. Он ждал, когда ИИ прикажет стандартный отход к казарме, чтобы ударить в спину.

Но Макс не позволял «Церберу» дать приказ на отход.

Вместо этого он рванул вперед, прямо на пылевую завесу. Экзоскелет взвыл от перегрузки, мышцы ног завибрировали, гася инерцию. Он влетел в облако, слепой, как крот, полагаясь только на картинку, которую «Цербер» рисовал в его мозгу по данным сейсмических датчиков.

«Гепард» материализовался из тьмы через три секунды.

Он висел в полуметре от земли, плоский, как скат, и его плазменный излучатель уже разворачивалась в сторону Макса. Плазма — не пуля. Её не заблокировать кевларом. Она сжигает все, до чего дотрагивается.

Макс упал вперед, под брюхо машины. Плазменный сгусток прошел в миллиметре над его сферой, испарив верхний слой композита и заставив «Цербера» взвизгнуть аварийным сигналом. Но Макс уже был под платформой. Он вцепился руками в магниты, удерживающие её на весу, и дал команду экзоскелету на разряд.

Аккумуляторы «Фантома» выплеснули всё, что в них было, прямо в магнитную подушку «Гепарда». Физика не прощает коротких замыканий. Платформа рухнула на землю, подмяв под себя собственное днище, и из её разорванного водородного баллона рвануло холодное белое пламя.

Макс успел откатиться в сторону, чувствуя, как ноет плечо — экзоскелет не успел погасить удар. Вокруг уже кипел бой. Бойцы «Атласа» — в таких же «Фантомах», только черных, без опознавательных знаков — уже ворвались на территорию базы. Макс увидел сержанта Рида. Тот стоял на коленях, схватившись за голову — «Цербер» пытался восстановить  ему вестибулярный аппарат, чтобы подавить панику, но что-то пошло не так. Черные уже бежали к нему, вскидывая свои «Вулканы», готовые ударить резонансной волной прямо в череп.

Макс бросил свое тело туда, куда вело чутье. Он знал, как полетят иглы рельсотронов прикрытия, и просто не попал под их траекторию. Черных словно смело. Он знал, что их командир отдаст приказ на ответный залп ровно через две секунды секунды, и успел вжать Рида в землю ровно за полсекунды до того, как над их головами пронеслась волна акустического удара, превратившая воздух в бетон.

— Вставай! — заорал Макс, тряся сержанта. — Закрой левый фланг! Они пойдут в обход!

— Откуда ты... — Рид смотрел на него безумными глазами.

— Я знаю!

Он действительно знал. Он мог думать быстрее, чем «Цербер» просчитывал вероятности. Он видел миллион вариантов, но выбирал самый вероятный. Макс же видел того, кто сидел в мозгу у командира «Атласа». Он чувствовал его  амбиции, его желание ударить красиво, эффектно, войти в историю корпоративных войн.

И потому он ждал его не там, где было логично, а там, где было красиво.

Командир «Атласа» вынырнул из маскировки на крыше энергоблока. Он шел один, уверенный в себе, решивший лично уничтожить систему охлаждения центрального реактора. Он уже видел эту картинку в своем воображении: база тонет во тьме и капитулирует.

Но Макс уже шел у него за спиной.

Он положил руку на плечо командира. Экзоскелет передал вибрацию. Тот обернулся, и Макс увидел сквозь его сферу расширившиеся от ужаса зрачки.

— Ты опоздал, — сказал Макс.

Он ударил ребром ладони, усиленным сервоприводами, прямо в место сочленения сферы и основной брони. Командир «Атласа» обмяк, и его «Фантом», лишившись хозяина, сложился в транспортное положение, упаковав тело в кокон для эвакуации.

Бой стихал. Черные откатывались, потеряв управление. «Живое поле» за периметром мигнуло и зажглось вновь, выбрасывая последние эскадрильи дронов, добивающих отставших.

Макс посмотрел на свои руки. Перчатки экзоскелета были оплавились до металла. Он чувствовал каждую мышцу, каждую кость, каждую микротрещину в уставшем теле.

Он стоял на крыше энергоблока, глядя, как саванна встречает рассвет. Солнце выползало из-за края земли, красное, огромное, и пыль снова становилась золотой. Где-то далеко закричал бабуин.

Подошли Ковальски и еще двое. Смотрели странно. Смесь изумления и страха.

— Ты кто такой? — спросил Ковальски. — Ты не новобранец. Новобранцы так не воюют.

— Повезло, — сказал Макс. — Адреналин.

— Какой адреналин? Ты дроны сбивал с закрытыми глазами, «Гепарда» уничтожил голыми руками. Ты опережал все их действия. Координаты определял мгновенно.

Макс молчал. Понимал: прокололся.

Пришел приказ: всем новобранцам, участвовавшим в бою, явиться к полковнику Хейсу. Индивидуально.

Ковальски усмехнулся: — Ну, бывалый, удачи.

Макс встал. Пошел к штабу. Внутри — холодное спокойствие. Он знал: сейчас решится его судьба. Либо поверят в легенду, либо...

Он думал о Ли. О сыне. О том, что не имеет права провалиться.

Глава 8. Прорыв.

1.

Макс стоял перед дверью, за которой находился полковник Хейс.

Дверь открылась.

— Заходите, мистер Вуд, — сказал Хейс, — присядьте.

Макс шагнул внутрь. В кабинете— ничего лишнего: стол из светлого композита, два кресла с регулируемой поддержкой позвоночника, стены, покрытые матовыми панелями, гасящими любые сигналы. В углах дежурно мерцали голограммы сканеров — биометрия, тепловидение, микродвижения глаз.

Макс сел. Хейс смотрел на него ровно, без улыбки.

Кофе, мистер Вуд?

— Нет, спасибо.

Хейс кивнул, отхлебнул из своей кружки. Пауза затягивалась. Макс чувствовал, как сканеры скользят по телу, считают пульс, давление, микросокращения мышц. Он держал всё ровно — организм слушался.

— Хороший был бой, — сказал наконец Хейс. — Вы хорошо работали. Особенно с «осами».

Макс молчал.

— Знаете, Вуд, я за двадцать пять лет насмотрелся на новобранцев. Они все разные. Но есть одно общее — в первом бою они теряются. Адреналин зашкаливает, соображалка отключается, действуют на инстинктах. Обычно эти инстинкты — залечь и не высовываться.

— Я служил в Силах Порядка, — напомнил Макс. — Там не заляжешь.

— Да, я помню ваше личное дело. — Хейс отставил кружку. — Чистое дело. Очень чистое. Три года в плену у Бонго, потом побег, потом чудом добираетесь до Хусейна. И ни одного упоминания в сводках. Бонго про вас молчит, Хусейн только руками разводит. Как будто вы сквозь землю провалились.

Макс чувствовал исходящий от Хейса эмоциональный фон — ровный, спокойный, но где-то на периферии теплилось холодное любопытство. Не враждебность, нет. Интерес. Изучающий, пристальный.

— Я не знаю, что Бонго говорил, — ответил Макс. — Я его почти не видел. Меня три года держали в изоляции от всех, приезжие люди проводили надо мной какие-то эксперименты. Потом охрана ослабла, и я ушел.

— Три года. — повторил Хейс. И никаких последствий для психики. Вы проходили тесты — все в норме. Никаких травм, никаких флешбэков. Вы здоровее, чем любой из моих парней, которые тут как на курорте живут.

Макс позволил себе чуть заметно пожать плечами:

— Мне повезло. Крепкий организм.

— Крепкий, — согласился Хейс. — Очень крепкий. Знаете, у меня есть доступ к архивам Сил Порядка. Я запросил дополнительные данные по вашему профилю. Там всё сходится. Биометрия, отпечатки, ДНК. Но есть одна странность: ваш профиль слишком чистый. Слишком правильный. У людей, которые прошли через плен, всегда есть шероховатости. А вы — как новенький. Как будто вас только что собрали.

Макс промолчал. Внутри — холодное спокойствие. Легенда держалась. Пока.

Хейс посмотрел на Макса с той же ровной вежливостью.

— Вы свободны, мистер Вуд.

Макс встал, кивнул, пошел к двери — он чувствовал спиной, как Хейс смотрит ему вслед. Спокойно, без враждебности. Но с тем самым холодным любопытством, которое хуже любых угроз. И еще он чувствовал, что Хейс не поверил ему до конца, и уже решил для себя, что будет наблюдать за ним особенно пристально, и при первой возможности организует дополнительную проверку.

Во дворе базы Макс столкнулся с Ковальски. Тот прищурился, увидев Макса, усмехнулся:

— Ну что, бывалый, живой?

Макс прошел мимо, не ответив.

2.

Золотая осень в Новосибирском Академгородке словно вырастает изнутри, как кристалл из пересыщенного раствора.

Сначала тайга вокруг лишь тронута желтизной по краям, словно кто-то провел кистью с охрой по верхушкам сосен. Но уже к середине октября огонь перекидывается на всё: березы вспыхивают лимонным светом, осины дрожат багрянцем, и только сосны стоят темно-зелеными островами среди этого пожара, сдерживая его, не давая природе сгореть дотла.

В лаборатории было тепло. Андрей — сдержанный, уверенный — стоял у новой установки. На его лице явственно читалось удовлетворение от проделанной работы.«Ноосфера-К» занимала полкомнаты: капсула для Ли, дополнительный блок с кристаллическими решетками, а также пульт управления – одна большая голографическая полусфера, на которой будут отражаться все нюансы процесса.

Татьяна заканчивала последние тесты. Стрельцов, как обычно, наблюдал, сидя за столом у прозрачной стены, не вмешиваясь и не задавая лишних вопросов.

— Готова? — спросил Андрей, когда Ли вошла, натянутая как струна от страха возможной неудачи.

Она присела на край  кресла, нервно сжимая пальцы, стараясь унять волнение. — Успокойся, — мягко сказала Татьяна, положив руки ей на плечи. — Все будет хорошо.

— Принцип такой, — сказал Андрей, обращаясь к Ли. — Новый блок работает как интеллектуальный транспондер. Мы не пытаемся пробить их защиту — мы анализируем структуру помех, которые генерирует нейроинтерфейс Макса. Строим динамическую модель их алгоритма перешифровки. Как только модель готова, наш блок подстраивает сигнал в противофазе.

— Это как ключ к замку, — добавила Татьяна. — Мы не ломаем дверь, мы делаем отмычку.

— Главная проблема — скорость, — продолжал Андрей. — Нейроинтерфейс адаптируется за микросекунды. Мы должны успеть обработать сигнал и отправить ответ раньше, чем он перестроится. Но квантовый сопроцессор справляется.

— Да, я понимаю, сказала Ли — мы все это уже обсуждали.

— Твоя задача — чистое сознание, вступил в разговор Стрельцов. Чем глубже ты уйдешь, тем легче прибору выделить сигнал из шума.

Ли кивнула. Легла в капсулу, закрыла глаза.

Сначала — темнота. Потом привычный путь внутрь себя. Расслабиться. Оставить только сердце и голову. Потом отпустить и голову, оставив только одну точку — там, где жил образ Макса.

Дыхание стало ровным, почти незаметным. Мир исчез.

Она плыла в темноте, и вдруг — вспышка. Не такая, как раньше. Не краткий импульс, а устойчивое свечение. Оно росло, ширилось, охватывало её всю. И в этом свечении возник голос:

— Ли?.. Это ты?

— Макс! — мысленно крикнула она. — Я здесь! Я с тобой!

— Ли!... я слышу тебя. Так ясно. Лучше, чем в первый раз.

— Что с тобой? Где ты?

Он рассказывал — быстро, образами, чувствами. Она видела лабораторию в Китае, где его превращали в суперагента. Видела Тянь Хао, Бай Линь, слышала их голоса. Видела Африку, базу, сражение,  «ос», полковника Хейса.

— Они подозревают, — закончил  Макс — Хейс готовит мне углубленную проверку. Я не знаю, какова надежность моей легенды. А ты уверена, что нас никто не слышит? Как ты смогла связаться со мной?

— Мы научились подменять их канал связи своим. Но они ничего не заметят. В нужный момент мы сможем полностью заблокировать их команды. Как сейчас действует на тебя их нейроинтерфейс? 

— Я его постоянно чувствую, но он пока не активен. Они словно держат меня на длинном поводке, но пока не дергают за него.

— Дай нам свои координаты, сказала Ли, — и еще раз – панораму базы, как можно подробнее.

Держись! Мы найдем способ  вытащить тебя! Ты только держись!

— Конечно, ответил Макс, — я теперь не один. Я выдержу.

Связь держалась несколько минут. Потом начала слабеть. Ли уже не могла больше удерживать ту степень концентрации, какая требовалась. От огромного нервного напряжения она почти теряла сознание. Она чувствовала, как свечение тускнеет, как голос Макса уходит вдаль.

— Я вернусь, — успела сказать она. — Я вытащу тебя.

Темнота сомкнулась.

Ли открыла глаза. Вся мокрая от пота, волосы прилипли ко лбу, руки дрожали. Но внутри — впервые за долгие месяцы — было светло.

— Я говорила с ним! — выдохнула она. — Он жив! Он рассказал мне всё!

Татьяна бросилась к ней, помогла сесть.

— Канал держался почти четыре минуты, — сказал он Андрей тихо. — Это невозможно... Но это работает.  Он уже записывал данные, расшифровывал структуру сигнала, которую зафиксировал прибор. — Это бесценно, — сказал он. — Частоты, алгоритмы, протоколы. Мы теперь знаем их систему изнутри.

Стрельцов подошел, сел напротив.

— Что он сказал?

— Его сделали суперагентом в Китае. Генная модификация, нейроинтерфейс. Хотят переправить в Анклавы. Сейчас он в Африке, на базе ЧВК. После боя его заподозрили. Хейс — командир базы — ему не доверяет. Если Макса раскроют, мы не сможем его спасти.

— Ли встала, пошатнулась, удержалась за край капсулы.

— Надо что-то делать. Сейчас.

Стрельцов ходил по лаборатории, заложив руки за спину. Потом остановился.

— Есть только один выход. Подключать Службу внешней разведки. У них есть возможности, которых у нас нет. Люди, ресурсы, связи. Они помогут организовать эвакуацию Макса.

— Помогут ли? — спросила Татьяна. — У них свои задачи, своя иерархия приоритетов.

— Помогут, — твердо сказал Стрельцов. — Макс — носитель уникальной информации. О китайских программах модификации, о нейроинтерфейсах, о планах «Восточного ветра». Это информация государственной важности. И он наш гражданин. Они обязаны его спасать.

Он ушел в свой кабинет. Вернулся скоро.

— Завтра утром  мы с тобой летим в Москву, — сказал он Ли.  — В главное управление разведки. Расскажем им всё. А пока — иди, отдохни.

По щекам Ли текли слезы, но она улыбалась.

— Макс справится, — сказала она. — Он сильный.

3.

Кабинет начальника Центра внешней разведки находился на минус третьем этаже. Стены, обшитые свинцом и графеном, гасили любые сигналы. Генерал-лейтенант Сибирцев сидел во главе длинного стола из полированного композита. Сорок семь лет, сухое, невыразительное лицо человека, который умеет исчезать в толпе, даже когда на нем генеральский мундир. Справа от него — полковник Березин, начальник аналитического управления, человек с цепким острым взглядом, за которым читалась непрерывная работа безошибочного процессора. Рядом с ним — полковник Ветров, молодой, но уже с сединой в висках, начальник африканского направления.

Напротив них расположились Стрельцов и Ли. Он – собранный и сосредоточенный. Она  — бледная, тонкая, но с таким взглядом, от которого у Сибирцева на секунду перехватило дыхание. Такие глаза бывают у людей, которым терять нечего, кроме того, что дороже жизни.

Над дальним концом стола висело в воздухе объемное изображение Африки. Карта светилась сотнями разноцветных точек: зоны активных конфликтов, зоны влияния транснациональных корпораций, зоны, где понятие «государственный суверенитет» давно стало историей.

— Еще раз, — сказал Сибирцев. — Медленно и по порядку.

Он слушал, не перебивая. Березин расфокусированным взглядом смотрел куда-то вдаль; казалось, он пытался представить себе все то, о чем говорила Ли. Ветров, наоборот, смотрел на неё с напряженным вниманием.

— Вы понимаете, — спросил Сибирцев, обращаясь к Стрельцову, когда Ли закончила, — как это звучит? Энергетические каркасы…  квантовая связь через океан... Эзотерика какая-то. Мы люди военные, мы в таких категориях не работаем.

— У меня есть данные, — спокойно ответил Стрельцов. — Спектры, частоты, алгоритмы. Мы зафиксировали вчера сеанс устойчивой двусторонней связи. Техника не врет. А то, что вы называете эзотерикой, завтра будет называться новой физикой.

— Допустим, — Кравцов потер переносицу. Допустим, ваши наработки  — это действительно новая наука. Что дальше?

— Дальше? — переспросил Стрельцов — Дальше Максима надо вытаскивать. У нас в запасе есть несколько дней, не больше. Иначе его отправят в Анклавы, и оттуда мы его не достанем. Никогда.

Ветров кашлянул:— Африка нами не контролируется. У нас есть там свои интересы, есть свои базы, но только в зоне Сахеля. Есть и люди… такие, как ваш Максим Волков. Но все это далеко. А в основном там хозяйничают американские и китайские ЧВК и местные банды. Провести операцию по эвакуации с базы Нексуса — это не в лес за грибами сходить. Нужна разведка, нужны люди на месте, нужно прикрытие, нужно...

— Нужно решение, — перебил Сибирцев. — Аналитика.

Березин увеличил голограмму над столом. Африка, западная часть. Красная точка — база «Nexus Genomics». Желтые — маршруты патрулей. Синие — зоны контроля враждебных ЧВК.

— База здесь, — ткнул пальцем Березин. — Триста километров до ближайшего побережья. С воздуха контролируется их дронами. Периметр — «живое поле», микро-дроны, лазерные турели. Наземные подходы заминированы и простреливаются. Если Волков сможет выйти  за периметр, дальше встает вопрос эвакуации. Флаеры не пройдут, их собьют. Значит, его надо довести до нашей ближайшей базы по земле. Или…  подводная лодка у побережья и выход на надувных носителях. Но это если повезет.

— А если не повезет? — спросил Ветров.

— Тогда провал. И новые проблемы в Африке.

Кравцов молчал. Смотрел на Ли. Она сидела прямо, сцепив пальцы в замок, и ждала.

— Вы понимаете, — сказал Сибирцев, глядя на неё, — что ваш муж — теперь уже не совсем ваш муж? Он киборг. Суперагент чужой разведки. В нем начинки на миллиард долларов. Китайцы не простят, если мы его заберем. «Нексус» не простит, если мы украдем его у них из-под носа. Это не просто спасение человека. Это геополитика.

Мне плевать на геополитику, — тихо сказала Ли. — Это мой муж. Отец моего ребенка. Я рожала одна, в чужом городе, без него. Я училась чувствовать его через океан. Я ночами не спала, тренировалась использовать энергетические каркасы. И я добилась того, что чувствую его сейчас, в этой комнате, сквозь ваши глушилки. Он знает, что я здесь. Он ждет. И если вы откажете — я поеду сама.

Судя по всему, китайцы вложили в подготовку Волкова огромные деньги, – вступил в разговор Стрельцов.  Он теперь обладатель очень ценной информации— научной и военной. Я думаю, чтобы добыть её другим способом, вам пришлось бы потратить сотни миллионов долларов, и не факт, что это у вас получилось бы. Макс и Ли — это живой канал связи, работающий на неизвестных ранее физических принципах. Это новый уровень кибербезопасности, которого нет ни у кого в мире. И это будет уникальным достоянием России, — закончил он. — Если мы вернем домой Максима Волкова.

Тишина повисла в комнате, густая, как вата.

Ветров сидел в задумчивости. Березин смотрел в стол. Сибирцев поднялся, подошел к стене, повернулся, пошел обратно.

Полковник Березин, — сказал он, — Сколько нужно времени, чтобы подготовить операцию?

— Минимум неделя. В идеале — две.

— У нас пять дней.

— Тогда никак. Подготовить силовую операцию за столь короткий срок невозможно. А неподготовленная операция приведет к гибели Волкова и большим проблемам с американцами. И добавил после небольшой паузы:  — Я предлагаю договориться  китайцами

Как мы можем договориться? — удивленно спросил Сибирцев.

Березин заговорил медленно, с паузами, подбирая слова. Видно было, что идея, которую он излагал, рождалась у него в голове прямо сейчас,  и пока еще не совсем ясна для него самого.

— Предложим им «потерять» одного агента в Африке. Скажем, что нам  известно об их планах относительно «Некус Дженомикс», и мы знаем кто именно их агент в этой корпорации. В такой ситуации он становится для них совершенно бесполезным. Пусть они закроют глаза на то, что он просто исчезнет, и никак не будут нам мешать. Ведь нам есть, что предложить им взамен, не так ли?

— А что, если они решат сразу же уничтожить Волкова через его нейроинтерфейс? — возразил Ветров.

—У них это не получится, вмешался Стрельцов. — Мы можем полностью заблокировать его.
— И кроме того, — добавил Березин — они, конечно, захотят получить от нас то, что мы предложим, а лишь потом попытаются устранить Волкова.

—Хорошо, — сказал Сибирцев. Положим, эту проблему мы решим. Но она не главная.  Как мы выведем Волкова с базы Нексуса — вот вопрос.
— Разрешите, я продолжу,— сказал Березин. Мы не станем отбивать его у Хейса силой. Мы сделаем так, чтобы Хейс сам захотел от него избавиться, — Березин сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Волков рассказал, что по его легенде он провел три года в плену у Бонго, главаря одной из банд, — продолжал он.

—Пусть Бонго попросит Хейса вернуть ему сбежавшего боевика в обмен на ценную информацию.

— И какова же будет эта информация? —  спросил Сибирцев.

— Он скажет Хейсу, что люди, которые проводили неизвестные эксперименты над Волковым, когда тот  был у него в плену, недавно снова объявились. И что он заставил их признаться, в том, что они сделали:  — они заразили Волкова смертельным вирусом с отсроченным сроком действия. И вот поэтому он, Бонго, счиает своим долгом предупредить полковника Хейса об опасности, грозящей ему и его базе. А со своим боевиком он сам разберется.

— И как же мы заставим Бонго сделать все это? — с недоверием в голосе спросил Сибирцев.

Мы найдем выход на него, — сказал Ветров, — и за деньги он сделает все. Других вариантов , видимо, нет.

Продолжайте, — сказал Сибирцев. Что будет Дальше?

—  Наши люди  заберут Волкова у Бонго и доставят на ближайшую нашу базу. Это будет непросто, но они справятся.

Сибирцев кивнул.

— Хорошо. Задействуйте этого Бонго. Пусть готовится  забрать Волкова. Заплатите столько, сколько запросит. Деньги не проблема.

— А если не сработает?

— Значит, будем импровизировать. Готовьтесь и к такому развитию событий. — Сибирцев перевел взгляд на Ли. — Вы, Ли, останетесь здесь, у нас. Вашу установку мы сюда доставим. Выходите на связь с Максимом как можно чаще. Нам нужны будут его координаты в реальном времени,  информация обо всем, что будет происходить внутри и снаружи базы. И обязательно надо будет заблокировать их Цербера», если вдруг Хейс заподозрит неладное и захочет организовать преследование.  Вы говорили, что такая возможность у вас тоже есть. Справитесь?

— Справлюсь.

— Тогда с богом. Я жду вас с докладом о деталях операции сегодня в двадцать часов, — сказал он, обращаясь к своим помощникам.

Офицеры поднялись. Ли осталась сидеть, глядя перед собой невидящими глазами. Она снова была там, с Максом, за тысячи километров, в горячей африканской саванне.

— Держись, — прошептала она. — Держись.

Глава 9. Возвращение

1.

В ресторан на Патриарших Сибирцев вошел без пяти минут семь. Сбросил плащ в гардеробе, прошел в кабинет. Сел лицом к двери. Заказал  кофе.

Китаец пришел ровно в семь. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Сухой, подтянутый, в темно-сером костюме, с зонтом-тростью, который он аккуратно поставил у входа. Лицо — как маска: ни эмоций, ни напряжения. Только глаза живые, цепкие, оценивающие.

— Господин Кравцов, — кивнул он.

— Господин Вэнь, — ответил Кравцов. — Прошу.

Китаец сел напротив. Положил руки на стол. Пальцы длинные, с аккуратным маникюром, без колец.

Подошел официант. Китаец заказал зеленый чай — без сахара, без молока, просто листья и горячая вода.

Некоторое время молчали. Смотрели друг на друга.

Официант принес чай и кофе. Расставил, удалился бесшумно.

Китаец взял чашку, подул, отпил маленькими глотками, поставил чашку на блюдце. — Я слышал, у вас проблемы в Африке, — ровным голосом произнес он.

Кравцов внутренне усмехнулся. Вот так, сразу. Без разбега.

— Проблемы есть всегда, — ответил он. — Это работа.

— Работа, — повторил китаец. — У нас тоже работа. И иногда наши работы пересекаются.

— Иногда.

Китаец помолчал, помешивая чай ложечкой.

— У нас есть общий знакомый, — сказал он. — Вернее, был. Сейчас он стал... ничьим. Это плохо. Ничьи люди опасны.

— Зависит от того, в чьи руки попадут.

— Именно. — Китаец поднял глаза. — Если он попадет к тем, кому не следует, это создаст проблемы нам обоим.

Кравцов отхлебнул кофе. Поставил чашку на блюдце аккуратно, без стука.

— Нам нужна гарантия, что ваш «Восточный ветер» не будет вмешиваться. И что вы не попытаетесь уничтожить объект после того, как он выйдет за периметр.

Китаец смотрел в окно, на мелкий дождь за окном. Лицо его ничего не выражало.

— Объект нам больше не нужен, — сказал он. — Он стал... бесполезен. Но если он появится у американцев — мы будем вынуждены реагировать.

— Он не появится у американцев. Даю слово.

Китаец усмехнулся — уголками губ, едва заметно.

— Слова... — Он взял чашку с зеленым чаем, подул, отпил. — Хорошо. Мы получили ваши материалы по «Нексусу». Они... интересны. Мы закроем глаза на исчезновение объекта. Но предупреждаю: если он всплывет в Анклавах, сделка аннулируется.

— Договорились.

Они допили. Китаец поднялся первым. Кивнул — коротко, сухо, направился к выходу. У двери остановился, обернулся.

— Знаете, господин Сибирцев, я вам верю. Не потому, что вы честный. Потому что вы умный. Умные люди знают цену словам.

Сибирцев остался один. Смотрел в окно, на дождь, на мокрые листья, прилипшие к стеклу. Внутри — холодное удовлетворение. Первый этап пройден.

Набрал Березина. — Все в силе, — сказал коротко. — Начинаем.

2.

В Африке было утро. Солнце вставало над саванной огромным, расплавленным шаром. Пыль висела в воздухе, не желая оседать.

Капитан внешней разведки Жаров сидел в тени навеса, пил воду из пластиковой бутылки. Рядом — спутниковый телефон-навигатор, лазерный плазмат под рукой.

Связной пришел через час. Невысокий, вертлявый, с бегающими глазами.

— Бонго согласен, — сказал он. —  Половину денег уже получил. Ждет инструкций.                              Жаров продиктовал легенду. Коротко, без лишних слов. Связной кивал, записывал на диктофон. Потом исчез так же быстро, как появился.

3.

Хейс сидел в своем кабинете, когда по защищенной связи поступил вызов. Голос без лица.

— Полковник Хейс? Это Бонго.

Хейс поморщился. Бонго был никем — мелким бандитом из тех, кого здесь десятки и сотни. Но с такими приходилось разговаривать.

— Слушаю.

— Полковник, у меня проблема. И, кажется, у вас тоже.

— Какая?

Бонго заговорил быстро, сбивчиво, разыгрывая панику. Его люди, которые работали с китайскими учеными — теми, что ставили эксперименты над пленными, — признались. Они сказали, что тот американец, Джеймс Вуд, который сбежал, заражен. Смертельным вирусом. Инкубационный период – месяц. Потом он станет разносчиком.

Хейс слушал. Молчал. Потом спросил:

— Откуда мне знать, что это правда?

— Полковник, я не прошу верить на слово. Проверьте свои данные. Те эксперименты были. Я не знаю, что они там делали, но мои люди говорят — этот человек опасен. Если он останется на вашей базе... Вы понимаете.

— Чего ты хочешь?

— Верните мне его. Он мой. Сбежал — я должен его наказать. И с вирусом этим разберутся мои люди. Это не ваша головная боль.

Хейс задумался. Посидел минуту, глядя в стену. Потом вызвал начальника службы безопасности.

— Поднимите данные по Джеймсу Вуду. Запросите информацию об экспериментах в том районе. Дожидаясь запрошенных данных, он думал о том, что интуиция его не подвела, и Джеймс Вуд действительно создал ему проблему. Через час данные пришли. Подтверждение: в регионе действительно работали китайские биотехнологи. Фиксировались случаи заражения. Полной картины не было, но риск...

Хейс принял решение.

— Завтра на рассвете, — сказал он начальнику охраны, — отключи Вуда от «Цербера». Вывези его за периметр. Передай людям Бонго. Без документов, без записей. Просто избавься от него.

3.

Ли сидела в кресле перед «Ноосферой». Сутки почти без сна. Веки тяжелые, руки дрожат от недосыпа и кофеина. Но связь держалась.

— Завтра на  рассвете, — передала она Максу,  — тебя вывезут с базы. Сам ничего не предпринимай. Тобой занимается внешняя разведка. Их люди тебя встретят, и будут сопровождать до нашей базы.

Макс ответил не словами — чувством. Спокойствием, смешанным с готовностью. Он ждал.

Утром его подняли. Надели наручники — простые, стальные, не зная, что он может разорвать их в любую секунду. Посадили в броневик. Повезли.

Саванна за стеклом плыла, желтая, выжженная, с редкими островками колючих кустов. Макс смотрел и запоминал. Каждый куст, каждую ложбинку. Может пригодиться.

Точка передачи — развилка двух сухих русел. Люди Бонго ждали, сидя на старых джипах. Человек десять. С автоматами, с равнодушными глазами.

Охрана Хейса передала Макса. Джипы уехали.

Боевики Бонго заржали, заулюлюкали. Один пнул Макса под колени, заставляя сесть. Макс сел. Терпел. Ждал.

Колонна двинулась в глубь саванны.  А через полчаса их перехватили.

Из-за холма вынырнули два вездехода — современные, быстрые, с рельсотронами на турелях. Боевики Бонго заорали, заметались. Но те, кто нападал, били прицельно — по колесам, по капотам, не по людям.

— Лежать! — рявкнул кто-то.

Макс лег. Сверху на него навалился чей-то ботинок, прижимая к земле. Стрельба стихла так же быстро, как началась.

— Вставай.

Макс поднялся. Перед ним стоял человек в броне, похожей на «Фантом», глаз за сферой не было видно.

— Свои, — сказал он. — Пошли.

Это был Жаров.

Для Макса начинался путь домой.