Урок.

Натка сидела на том же самом дереве. Толстая ветка висела на расстоянии метра от земли. Я только выбрался из зарослей чертополоха, и его крючки кое-где висели на одежде. Натка болтала ногой, и каждый взмах оканчивался ударом о ствол. Я поторопился. Перепрыгнул заснеженную травяную кочку, напоминающую ежа, и побежал. Подоспев к дереву как раз в тот момент, когда сапог слетел с Наташкиной ноги, я ловко поймал его и протянул вверх.

— Держи. Да и сама аккуратнее, а то упадёшь ещё, — говорю я, не поднимая глаз.

Не смотреть на Наташку было сложно. Когда она первый раз меня видит, от удивления её глаза сильно увеличиваются. Настолько, что я даже смогу увидеть в них не только своё отражение, но даже лес за спиной, часть речки и голубое небо. Такое же голубое, как Наташкины глаза. Но не смотрю. А значит, Натка не будет дёргаться и спокойно наденет сапог. Пока она натягивает обувку, я чуть наклоняюсь, делая вид, что рассматриваю в белых хлопьях что-то интересное. Но вот почти перед самым моим носом мелькает обутая нога, и можно поднять глаза.

— Ты кто такой, откуда взялся? — спрашивает Наташка довольно грубо.

Впрочем, сама она называет свой тон хозяйским. Я улыбаюсь.

— Здравствуй. Да мы проездом здесь, к председателю вашему, ненадолго. Меня Миша зовут.

То, что я из Москвы, я, конечно же, не сказал. Москвичей Наташка не любит. Не знаю уж за что, и мне не говорит. И всё-таки одно упоминание о столице надолго портит Наташке настроение. Смотрит, оценивает, будто задачку решает. Сейчас улыбнётся. Знаю, но всё равно каждый раз волнительно.
Наташка хмыкает и обхватывает ветку руками, собираясь слезать. Смотрю на тёмную речку, кое-где посеребрённую солнцем. Это солнце уже никого не греет, а так, делает вид.

Наташка встаёт рядом. Она почти на голову ниже меня, с выпирающими острыми плечиками. На плечиках висит пальто на несколько размеров больше, чем Наташка. Из-под платка выбиваются светлые пряди, больше похожие на пух. Такой пух появляется на тополях в июне. Как только он опускается на землю, то сразу же пропадает благодаря автоматической системе очистки. Папа говорит, что раньше, в его детстве, пух лежал прямо на тротуаре, как снег. Я вот ни разу не видел дорогу в снегу. Зимой включается подогрев дорог, и весь снег сразу же тает. Во время больших снегопадов его убирают автоматические снегоуборщики.
Наташкины руки выныривают из рукавов и деловито поправляют кушак на поясе.
— А меня Наташкой кличут. Деда Наткой зовёт. Матушка Татой называет. А что у вас за дело к Степану Петровичу?
— К кому? — зачем-то переспрашиваю я.
— К председателю нашему. Как же? Едешь и не знаешь, как его зовут? Вот балда.
— Ааа, — хлопаю себя по лбу, — забыл просто.
— Эх ты, малахольный, — отчитывает меня Натка.
Голос у нее звонкий. И звенит в ушах, даже когда Натка замолкает.
Я смотрю на девчонку. Она, как-то по-воробьиному, вытягивает шею, стараясь разглядеть что-то вдали. Недавно, в одной из военных хроник, я прочитал фразу, которая мне очень понравилась: "В глубине глаз было то, что не отдашь даже врагу". И мне кажется, что в Наташкиных глазах я видел именно то, что нельзя, невозможно было отдать.
Ком встает в горле.
Идем вдоль речки, медленно, так, чтобы Наташкина хромота не бросалась в глаза. Расстроится, если увидит, что я заметил. Свежий снег оставляет на память наши следы. Снег — предатель. Кто знает, если бы не он, то, может быть, эти люди остались бы живы. Раньше я снег любил. Площадь, рядом с катком, вся завалена сугробами, и мы с ребятами часто устраивали там игры. Снег был и рыхло-пушистым, и покрытым твердым настом, и мокро-липким для лепки. Раньше я снег любил.

— Плохо, что зима. Голодно. Дедушка у меня старенький совсем. Мамка говорит… — Наташка так и не договаривает, хлюпает носом. — Знаешь, у меня братик народился — Савельюшка, третий месяц ему пошел. Папка вот только не кажется. Он у меня там.

Наташка мотает головой в сторону леса и замолкает.

— Партизанит?

Смотрит, прищурив оба глаза.
— Да я знаю, что много ваших мужиков в партизаны ушли. Поэтому и мы приехали. Предупредить.

Не боится. Для меня остается загадкой, как можно жить так близко со смертью и не бояться её. Наташка, конечно, не из пугливых. Сейчас расскажет мне, как прыгнула на камни. Как хрустнула нога. Как ползла к дому с поврежденной лодыжкой. "А плакать нельзя было, а то сил ползти не останется", — закончит Натка, смотря на меня снизу вверх. И я верю, что не плакала. Ни тогда, ни потом, когда деревенские ребята дразнили её хромоножкой.

— Партизанит, — соглашается она тихо, нахохлившись. — Мамка извелась вся, с полгода уже весточки не было.

— Придёт, обязательно придёт. Война ведь.

Наташка улыбается, значит, врать я умею.

— Пойдём.

Тянет меня за руку. Наташкина рука теплая, хоть и без рукавиц. Меня же иногда пробирает озноб, хотя здешнего холода я не чувствую. Мы прошли небольшой мелятник из сосняка и поднялись на опушку.

— Тайга, Тайга! — кричит Натка и нетерпеливо топчется на месте.

Скоро из кустов выскакивает небольшая коричневая собака и бросается к нам. Наташка, позабыв, что за медленным шагом скрывается её хромота, бросается навстречу. Бежит и забавно подпрыгивает. Радостно подскочив, собака ставит передние лапы на Наташку, стараясь лизнуть её в лицо. Вот как выглядит счастье. Несколько мгновений, минут, заставляющих забыть тебя обо всём. Наташка заливается смехом, Тайга повизгивает, я улыбаюсь и подключаюсь к игре. Тайга принимается бегать от Наташки ко мне и так же старается допрыгнуть до моего лица. Пытаюсь продлить эти минуты, как могу. То хватаю Тайгу за передние лапы и отталкиваю от себя, после чего раззадоренная собака снова кидается ко мне. То бросаю горстями снег, который собака ловит ртом. Натка хохочет и прижимает руки к животу. А когда Тайга устаёт играть, а Наташка хохотать, мы валимся, тяжело дыша, прямо в снег. Наташка достаёт из кармана тряпицу, разворачивает и угощает собаку каким-то лакомством, и пока та ест, смотрит немного с завистью.

— Точно уедете сегодня? — спрашивает Наташка. Я киваю в ответ. — А то бы пришли снова сюда вместе. Завтра.

Завтра. Наташкина рука лежит на холке Тайги, а глаза внимательно смотрят на меня. Завтра. Слово, бьющее наотмашь, больнее, чем любой удар. От удара можно защититься, уклониться, сбежать, на худой конец.

Идём обратно, снег жалобно скрипит, вот уже видно крайние дворы деревни Большое Заречье. Я останавливаюсь. Наташка замечает, что меня нет рядом, и оборачивается.

— Ты что?

— Ты иди, а у меня дела ещё.

Наташка пожимает плечами.

— Мамка сегодня кулеш готовит, — начинает заманивать. — А завтра обещалась картофельные лепешки сделать. Правда. Не веришь? У нас и муки есть, вот столько.

Наташка протягивает мне ладошки, сложенные лодочкой. Накрываю ладошки сверху.

— Держи.

— Ой, это же Тайга! — удивляется Наташка, рассматривая фигурку. — Это ты сам сделал, да?

— Сам, конечно. Смотри, — выставляю вверх палец с ещё не зажившим порезом. — Но это не Тайга. Просто похожа.

Несмотря на то, что я очень старался, собачья фигурка только отдалённо напоминала Тайгу. Семь раз я брал новый брусок, рисовал заготовку, а потом вырезал. Пальцы болели не только от порезов, но и от напряжения. Как оказалось, дерево было слишком твёрдое, но другого под рукой не было.
— Будет тебя охранять, чтобы ты ничего не боялась.
— А я и так не боюсь.
— Знаю.

Понравилась. Глаз не сводит. Насмотревшись, Наташка сует фигурку в карман и, помахав рукой, бредет в сторону домов. Обернувшись, она кричит:

— Приезжай к нам еще. Наш дом третий по правой стороне.
Но тут, перед самым моим носом, появляется запись: урок окончен.

— Михаил, подойдите, пожалуйста, — старенький учитель смотрел на юношу. — Вы единственный, кто не выполнил тест. Снова. В который раз, не напомните? По-моему, в шестой. Да, да. Не думал, что это окажется для вас так сложно. — Старичок откинулся на спинку стула. — У наших учеников полный допуск к базе теоретической симуляции, созданной на воспоминаниях людей, живших в Великую Отечественную войну. Вы можете общаться практически с любым человеком из нужной эпохи. Стать свидетелем многих событий, к которым у вас есть возрастной доступ. Так почему же, объясните мне, пожалуйста, вы застряли на событиях в поселке Большое Заречье? Может быть, вам лучше обратиться к бумажным источникам знаний, к книгам? Там есть вся необходимая информация о событиях тридцатого октября, о расстреле и сожжении прятавшихся в лесу людей.

Ученик стоял, опустив голову, и казалось, что он не слушал или не хотел слушать.

— Что же вам непонятно, Михаил? Может, поменять симуляцию?

— Не надо менять, — голова ученика чуть дернулась. — Я сдам, обязательно. В следующий раз.

— Ну что ж, будем надеяться. Вы определились с вузом?
— Да. Я буду поступать в ННУ.
— Неплохо, неплохо. Национальный научный институт. Что хотите создать: машину времени или вечный двигатель? — улыбнулся старый учитель. — Ну хорошо, идите, готовьтесь, и завтра на пересдачу.

Оставшись один, старичок открыл ящик стола и достал оттуда маленькую фигурку собачки, сделанную им когда-то очень давно. Эта собачка была очень похожа на ту, которая лежала в кармане у Михаила.

— Ну что, Тайга, — сказал учитель, гладя собачку пальцем по голове, — пусть теперь Михаил попытается, может, у него получится.